«Я готова сражаться где угодно, только не в тесноте городских стен».

Вонвальт пытался оградить меня от участия в битве.

– Ты имеешь слишком большое значение, – объяснял он мне, пока мы возвращались в Императорский дворец.

– Теперь уже не важно, буду я жить или умру. Нема, загробный мир все равно что Сова в базарный день.

– В Сове каждый день – базарный, – педантично напомнил Вонвальт, и я вдруг затосковала по тому человеку, каким он был когда-то. – В любом случае, – продолжал он, заворачивая за угол. Он шагал очень быстро, и я с трудом за ним поспевала. – Ты не пойдешь с нами.

– Хочу и пойду, – упрямо заявила я.

Вонвальт остановился и посмотрел на меня.

– Я не позволю тебе расстаться с жизнью.

– Это не ваша жизнь, чтобы ею распоряжаться, – огрызнулась я в пылу гнева. Генрих рядом со мной заскулил.

Вонвальт скрипнул зубами.

– Кровь богов, делай что хочешь, – проворчал он и направился к группе солдат на площади. – И ради Немы, пусть кто-нибудь приведет сэра Радомира!

Мне выдали снаряжение имперской гвардии. Доспехи оказались намного легче, чем я представляла. Кираса весила не больше двадцати фунтов. Кроме того, в них было на удивление удобно. Поскольку женщины служили в гвардии наравне с мужчинами, у них нашлись доспехи под мой рост, хоть мне и недоставало мышечной массы. Даже при затянутых до предела ремешках все на мне болталось, но я рассудила, что лучше уж так, чем совсем без защиты.

– Ты хоть понимаешь, на что идешь? – спросила женщина-гвардеец, помогавшая мне облачаться.

Я не уловила снисходительности в ее вопросе, скорее обыкновенное любопытство. При этом ее больше занимал Генрих, и она то и дело прерывалась, чтобы почесать ему шею.

– Я была при Агилмарских вратах, – ответила я, и добавила: – В авангарде.

Женщина как-то странно посмотрела на меня.

– Так ты храмовница?

– Нет, – сказала я. – Это… долгая история.

Вооруженная и в доспехах, я отметилась у сержанта Райнер, собиравшей войско из гвардейцев, стражников и ополченцев на площади к югу от Императорского дворца. Все входы во дворец были наглухо закрыты – ни Вонвальт, ни Райнер не хотели выделять на его охрану больше людей, чем требовалось.

В общей сложности нас набралось под тысячу человек. Когда все вооружились и построились, мы двинулись по улице Святого Славки-мученика. Бывалые гвардейцы могли шагать строем, как и я, – при наличии мозгов это было не так уж сложно, но идущим позади нас это давалось с трудом. И все же мы продвигались довольно споро.

Если я и волновалась, то не так сильно, как следовало бы. Та орава Дочерей Немы, в чьих рядах мне довелось бесславно повоевать, не шла ни в какое сравнение со строем закованных в доспехи гвардейцев. От первого ряда меня отделяли четыре шеренги, что меня вполне устраивало. В тот момент я больше думала о том, почему так настойчиво рвалась в бой. Конечно, отчасти из упрямства – я так долго зависела от решений Вонвальта и от событий, что мне хотелось хоть раз принять собственное решение, – но вместе с тем я странным образом боялась остаться не у дел. Все пропустить. Невзирая на риск ранения или смерти, я не могла смириться с мыслью, что мне долгие годы придется выслушивать, как Вонвальт, сэр Радомир и другие командиры рассказывают по тавернам истории об этой битве.

Оставалось лишь надеяться, что все мы проживем еще достаточно долго, чтобы рассказывать эти самые истории.

Мы вышли из тени здания Суда, миновали здание городской стражи и подошли к Миранскому мосту. Там нас ждала первая застава изменников. После беспорядочной перестрелки из арбалетов мятежники бросились бежать с воплями, что их атаковали.

Эта скоротечная стычка как будто воодушевила солдат. Мы прибавили шаг, продвигаясь на восток по Петранской улице, но как ни велико было искушение перейти на бег, гвардейцы держали строй. Теперь я понимала, почему отряды ополченцев расположили в конце колонны. Как наименее дисциплинированные, они бы, скорее всего, бросились вперед, особенно при первых признаках успеха.

Мы миновали еще несколько зданий и вышли к улице Александры Доблестной. Эта улица вела прямиком к вратам Победы. По правую руку располагались казармы имперской гвардии, и я увидела, как мятежники высыпали наружу, готовые к сопротивлению. Хоть мы и превосходили их числом – как и говорил Янсен, костяк вражеских сил, вероятно, был сосредоточен в храме Савара, – победа не обещала быть легкой. Казармы располагались на возвышенности и представляли собой небольшую крепость, а штурмовать нам предстояло по ступеням.

Командиры во главе колонны прокричали команды. Солдаты в первых рядах подняли над головой щиты, образуя фалангу. Я проделала то же самое, как и солдаты позади меня, и как раз вовремя – через мгновение на нас посыпались первые стрелы, ударяясь о щиты и брусчатку. Порой они настигали своих жертв, и несколько человек – раненые или убитые – упали под этим хаотичным залпом.

Казалось, мы подбирались к казармам больше часа. Напряжение было невыносимо. Каждую секунду я ждала, что следующая стрела найдет брешь между щитами и вонзится в зазор в моих доспехах. Я уже жалела о решении пойти вместе со всеми. Генрих тоже был не в восторге. Он жался ко мне, да так плотно, что несколько раз едва не повалил меня.

Но мы неумолимо наступали единым строем.

Становилось жарче, и я начала потеть. Под тяжестью щита у меня задрожала рука, но я не посмела его опустить. Когда мы приблизились к мраморным ступеням, в нас, помимо стрел, посыпались куски черепицы весом в четыре или пять фунтов каждый, вывернутые из мостовой камни и булыжники, соломенные тюки, что поджигали и скатывали вниз. Генрих рядом со мной рычал и исходил слюной – теперь ему не терпелось броситься на врагов.

Я невольно вскрикнула, когда солдат, шедший впереди меня, рухнул на мостовую. Удачно запущенный дротик угодил ему точно в прорезь шлема. Внезапно передом мной образовалось открытое пространство, и стрела, выпущенная под острым углом, ударилась мне в нагрудник. Все произошло так быстро, что я даже не успела среагировать, – но тот миг до сих пор оживает в моих кошмарах.

– Плотнее строй! – проревел гвардеец позади меня и толкнул в спину, так что я с трудом удержала равновесие.

Я бросилась вперед, сомкнув свой щит с другими, заняла место убитого солдата и шагнула на первую ступень лестницы.

Имперские гвардейцы сопровождали каждый свой шаг громовым выкриком, призванным запугать врага. Мы продвигались в том же темпе, что и по улице… и следующее, что я запомнила, – это вспыхнувшая передо мной стена пламени. Несколько солдат оказались облиты горящим маслом, и теперь метались с воплями, а их плоть чернела и покрывалась коркой. Они развернулись и бросились сквозь наши ряды подобно призракам. Легендарная дисциплина гвардейцев была позабыта в мгновение ока. Я помню, как пламя взбежало по волосам одной женщины, точно по фитилю, пока не добралось до лица. На миг наши глаза встретились, после чего женщина устремилась вниз по ступеням – в поисках воды или смерти.

– Савар! Савар победитель! – как сумасшедшие, кричали сверху мятежники.

Затем я… не увидела, скорее почувствовала, как враг врезался в наши ряды. Под натиском гвардейцы покатились вниз, увлекая за собой других. Слева от меня один из мятежников упал лицом на ступени. Я машинально принялась рубить его мечом, но клинок бестолково бился о пластины доспеха. Затем мощные челюсти Генриха сомкнулись на незащищенном лице противника, разодрав нос и щеки, так что мне осталось закончить начатое. Я прицельным ударом вонзила меч в центр его лица.

Завязалась свалка. Я увидела за первыми шеренгами изменников группу людей, что, по всей видимости, оказались там не по своей воле. Эти люди продолжали швырять в нас всевозможными снарядами поверх своего авангарда. На моих глазах какой-то болван бросил горшок кипящей смолы, так что содержимое выплеснулось на спину одного из мятежников. Того мгновенно вырвало от боли, а в следующий миг его обезглавил кто-то из гвардейцев. И таких жутких зрелищ в тот день было с избытком.

Наконец-то я оказалась на верхней ступени. Тяжелый подъем остался позади, окружающие меня гвардейцы устремились вперед и приступили к зачистке казарм. Последовала кровавая расправа. Мы обходили помещения одно за другим, лоялисты выискивали мятежников и казнили на месте. Многие пытались сдаться – особенно простые горожане, – но все эти люди обвинялись в измене, поэтому их просто убивали. Генрих жаждал крови, но я опасалась, как бы он не загрыз кого-нибудь из наших. Мы натаскали его атаковать тех, кто носил на груди белую звезду, но пес не смог бы отличить нашего ополченца от вражеского. Теперь, когда мы завладели положением, в бой вступили многие из добровольцев.

Сложно сказать, сколько времени у нас ушло на полную зачистку казарм. Памятуя о наставлениях Вонвальта, я держалась позади, ломала баррикады и помогала раненым. Я едва не казнила раненую изменщицу, но даже в той обстановке безумия и хаоса не смогла пересилить себя. Впрочем, переживать об этом не стоило. Мужчина рядом со мной наступил женщине на голову и вонзил короткий меч ей в горло. Она умерла мгновенно.

– Хелена! – окликнул меня знакомый голос.

Я развернулась. Ко мне спешил сэр Радомир. Бывший шериф не упустил случая облачиться в хорошие доспехи, хотя ему было поручено командовать отрядами ополченцев. Я подняла забрало шлема, и лицо мое расплылось в ухмылке. Меня охватило странное воодушевление, и лихорадило, как если бы я выпила слишком много кафе. Казалось, только битва способна пробудить во мне это ощущение восторга.

Я издала истерический смешок, когда сэр Радомир хлопнул меня по плечу и почесал Генриха за ухом. В суматохе он как будто и не вспомнил, что не видел пса несколько месяцев.

– Отличный день для драки, не так ли? Как здорово наконец-то сделать хоть что-то!

Он был пьян – от него несло вином, – но это не могло омрачить мою радость от встречи с ним. К тому же он был прав. Хоть эта заваруха не входила в наши планы и нам изначально не следовало ввязываться в бой с мятежниками, действительно здорово было сделать хоть что-то. Мы весьма долго просидели в обороне, лишь отвечая на шаги Клавера и его союзников, а теперь атаковали сами, перебили их приспешников, и я даже не стыдилась своей радости. Кровь бурлила у меня в жилах, и я готова была идти на храм Савара.

Но мне еще предстояло пожалеть о своем рвении.

Больше о «битве при казармах», как ее стали называть впоследствии, рассказывать нечего. На кухне вспыхнул пожар, что хоть и был потушен, но при этом успел уничтожить шестую часть здания. Мы взяли пленных, сколько, я точно не знаю, но жить им оставалось ровно до тех пор, пока их не перебрали по старшинству. Простых горожан повесили сразу, а командиров сначала подвергли пыткам. Сдавались в большинстве своем добровольцы. Изменники-гвардейцы не сказали ни слова, чего и следовало ожидать от фанатиков – никто из них не ждал помилования, а вот перебежчики сенатора Янсена, вопреки моим опасениям, никак нам не помешали.

Вонвальта я не видела на протяжении всего сражения, он появился к полудню и приказал уцелевшим отойти в северную часть Настьянских полей, обширного травянистого участка между казармами и вратами Победы. Там был устроен полевой лазарет для раненых, чье число втрое превышало количество убитых. Изнуренным, умирающим от жажды солдатам принесли питья и еды. Установили навесы от солнца. Но, казалось, ни Вонвальт, ни сержант Райнер не хотят снижать темп атаки, ведь стоило дать солдатам слишком долгую передышку, и кровь их остынет, а боевой задор угаснет.

Мы с Генрихом и сэром Радомиром направились к месту сбора. Я сразу подошла к бочке с водой, схватила деревянный черпак и напилась, после чего плеснула воды себе на лицо и на голову. Солнце стояло в зените, единственный час, когда громадные здания Совы не давали тени, да и день выдался знойным и душным. Сэр Радомир тоже вдоволь напился, и мы подошли к навесу, где раздавали хлеб солдаты. Есть совершенно не хотелось, но я понимала, что должна поддерживать силы. Кроме того, я проследила, чтобы Генрих тоже поел, хоть и подозревала, что он уже набил желудок человечиной.

Казалось, нам дали на отдых не больше пяти минут, прежде чем приказали снова строиться, предстояло иди на север по улице Александры Доблестной, и на этот раз я ощутила первые признаки страха. Я не пыталась лезть на рожон в том бою, и все же оказалась на волосок от смерти. Рука сама собой потянулась к нагруднику, к тому месту, куда ударилась стрела. Я ощутила, как в груди под меткой Плута разгорается жар и пульсирует чужеродная энергия. Столько времени и внимания отнимало у нас противостояние в мире смертных, что легко было забыть о темных силах, поджидающих нас в мире загробном.

После краткой, но воодушевляющей речи от Вонвальта мы снова выдвинулись в рейд. Нам пришлось оставить на Настьянских полях сотню человек, многим из них не суждено было выжить. Позади нас над казармами поднимался черный столб дыма. Элемент неожиданности пропал, и теперь враг ждал нас.

Мы двинулись вверх по улице, после чего повернули на запад и пошли по Петранской улице. Заставы, на которые мы с Вонвальтом наткнулись, когда только проникли в Сову, оказались брошены. Остались лишь напоминания о свершенных злодеяниях: привязанные к кольям обгоревшие тела, трупы на виселицах, пятна копоти на брусчатке и разбросанные листы с религиозными текстами. От одного взгляда на эти сцены в нас закипал праведный гнев.

Эти преступления не должны были остаться без ответа.

В южной части города располагалось множество особняков и жилых домов, и впервые за тот день люди толпились в дверях, высовывались в окна и подбадривали нас. Это оказалось весьма кстати. Даже скоротечное сражение выматывало, и, несмотря на передышку, возможность поесть и утолить жажду, запасы моих сил – и мужества – были истощены. Поддержка горожан заметно воодушевила меня.

Мы перешли по Петранскому мосту западный рукав Саубера и двинулись на север по широкой Валеврийской улице. По левую руку располагалась погруженная в тишину Арена, а на северо-западе, в паре миль от нас, я различила храм Савара. У меня дрогнуло сердце, и по всему войску расползлось дурное предчувствие. Некогда огромный бастион веры превратился в оплот измены и зла.

Если вдоль Петранской улицы горожане встречали нас как освободителей, то в кварталах вокруг Арены над нами просто глумились. Когда мы проходили мимо чернеющих руин Великой ложи, что было особенно жутко, нас принялись забрасывать всевозможными снарядами. По большей части это был безобидный мусор – гнилые фрукты, овощи, потроха, – но кое-что представляло угрозу. На моих глазах одному из солдат в шлем ударился тяжелый кусок черепицы, и мужчина упал замертво. Меня обуяла злоба, но в имперской гвардии голова повелевает сердцем. У нас было не так много лучников, и не хватало стрел. Никто не собирался охотиться за простолюдином на крыше. Вместо этого нам снова приказали закрыться щитами. Ополченцам в хвосте колонны оставалось только терпеть.

Нас остановили примерно за милю до храма Савара. Сквозь плотное построение трудно было разглядеть, что творилось впереди, так что мне пришлось вытянуть шею. Но вместо авангарда оставшихся изменников я увидела толпу горожан, большей частью невооруженных. Среди них было немало неманских священников, их выдавали пурпурные одеяния. Некоторые из них, как и в битве при Агилмарских вратах, держали в руках символы неманской веры на длинных шестах. Когда стих топот наших шагов, в знойном послеполуденном воздухе разнесся нестройный хор голосов, распевающих гимны.

Генрих рядом со мной зарычал.

Я оглянулась на своих соседей по строю в поисках возможных объяснений – и заодно воспользовалась случаем, чтобы поднять забрало и подышать. На первый взгляд все это походило на шаг отчаяния со стороны противника. Оставалось только гадать, на что рассчитывали эти люди против пяти сотен гвардейцев. Но вскоре я поняла, что млианары преследовали тем самым две цели.

Прежде всего, это должно было задержать нас. Нам пришлось бы потратить время и силы, чтобы пробиться через людей, а заведенная толпа, даже безоружная, могла натворить немало бед.

Но коварство замысла состояло в том, чтобы принудить Вонвальта устроить резню. Даже тогда наши враги исходили из политических соображений. Нечто подобное мог придумать сенатор Янсен. В конце концов, мятеж выглядит уже не таким гнусным, если его поддержал народ. Тогда можно преподнести его как народное восстание. Как бы это выглядело, если бы Вонвальт приказал перебить на улицах сотни сованских граждан?

Вонвальт стоял во главе колонны, спиной ко мне, и я с трудом разбирала его слова, но по интонации и темпу речи я догадалась, что он обвиняет горожан. Вонвальт уже не был Правосудием, а позади нас чернели руины Великой ложи, и все-таки он счел нужным выдвинуть обвинение.

Горожане, ведомые слепой верой – в буквальном смысле, поскольку Клавер и его боевые жрецы все еще находились в Саксанфельде, – остались глухи к увещеваниям Вонвальта. Сквозь плотный строй перед собой я пыталась уследить, как он переговаривается с сержантом Райнер. Затем прозвучал сигнал к атаке.

Мы двинулись вперед. Меня одолевали сомнения. Мне были ненавистны эти люди, пусть читатель поймет меня правильно. Я их ненавидела и в то же время питала к ним жалость. Люди пошли за своими предводителями, повелись на ложь. Лицемеры из церкви и Сената убедили их, что причины их бед не в хитросплетениях социальных и экономических факторов, а в простом недостатке веры. В секуляризации власти и в отдалении от небесной чистоты. Это была совершенная чепуха, но подобную чепуху легко продать. «У сложных дел – сложные последствия», – сказал бы Вонвальт, и эти сложные последствия следовало улаживать с осторожностью и терпением. Только шарлатаны предлагают простые решения, и эти люди заглотнули предложенное, как рыба – наживку. И ведь это взрослые люди, с головой на плечах. Они могли критически оценить то, что им говорили, обдумать и отвергнуть услышанное.

Но они этого не сделали. И теперь им предстояло заплатить за свои ошибки.

Я стала понемногу смещаться вбок, пока не вышла из строя. Никто не обратил на меня внимания. Гвардейцы сошлись с неподвижной толпой и принялись просто… убивать их. Резать как скот. Против безоружных людей они действовали почти как по учебнику, словно отрабатывали маневры на тренировочной площадке Настьянских полей: шаг, толчок щитом, укол слева, шаг…

Я искренне полагала, что толпа будет стоять до последнего. Несколько секунд казалось, ничто не сможет поколебать их решимость, хоть они десятками падали замертво. Я с ужасом смотрела, как людей рубили на куски, как они вопили и верещали, но продолжали распевать дурацкие гимны, подстрекаемые к бездействию неманскими священниками. Еще ни разу мне не доводилось видеть, чтобы столько людей разом так бестолково расставались с жизнью.

Это безумие прекратилось, когда был убит один из священников. То была жестокая и жалкая смерть: его пронзили сразу несколько коротких мечей, он кричал и молотил руками, явив собой убогое зрелище. Казалось, эта смерть разрушила чары, словно священник был последней несущей балкой в полуразрушенном строении. С его гибелью решимость толпы дрогнула.

Их мгновенно охватила паника. Толпа бросилась бежать, и с этого момента воцарился хаос.

Отряды добровольцев устремились в погоню. Вдохновленные первым успехом в битве при казармах, разгоряченные, они разрушили строй и обошли по флангам построения гвардейцев. Как ни надрывали глотки командиры, остановить ополченцев не удалось. В тот момент, когда они настигли спасающихся бегством горожан, по ним ударила кавалерия изменников. Несколько десятков всадников, что только этого и ждали.

– Нема, – выдохнула я, с ужасом наблюдая за этим жестоким зрелищем. Рядом со мной заскулил Генрих и склонил голову набок. – Пойдем, – сказала я, но затем услышала, как меня окликнули по имени.

Ко мне приближался сэр Радомир с перекошенным от злости лицом.

– Сэр Радомир.

– Проклятые идиоты, – прорычал бывший шериф, указывая на ополченцев, которыми командовал. Он совершено охрип от яростного крика. – Я пытался остановить их, но не собираюсь расставаться с жизнью в этом безумии. Идем, держись рядом. Сэр Конрад захочет сойтись с кавалерией, прежде чем они перестроятся и ударят по нам с наскока.

Он оказался прав. Наступление уже началось – не желая давать кавалерии возможности для второй атаки, Вонвальт двинул на них силы верных гвардейцев. Но мы только приблизились к противнику, а отряды ополченцев уже взяли дело в свои руки. Вопреки моим ожиданиям они не дрогнули и не побежали. Тот заряд боевого азарта, что копился на протяжении дня, наконец-то нашел выход, и они принялись стаскивать всадников с лошадей и безжалостно убивать. К тому времени как подоспели гвардейцы, половина работы уже была сделана. Оставалось только добить уцелевших мятежников, после чего перестроиться и двинуться к храму Савара. Под ногами у нас хрустели и хлюпали тела простых горожан.

Как и дворец Императора, храм походил скорее на крепость. Баррикады перед входом были брошены, и складывалось впечатление, что мятежники укрылись внутри в надежде затянуть бой, вынудить Вонвальта зачищать коридоры, помещения и часовни, лишив нас преимущества в тактике и численности.

Храм представлял собой гигантское сооружение, и несколько часов ушло на то, чтобы окружить его, отыскать и заблокировать все выходы. Мы с Генрихом и сэром Радомиром оказались с северной стороны, между Софьянской и Велеврийской улицами на широкой площади, окаймленной рядами статуй на массивных обсидиановых постаментах. Здесь были устроены места для оказания помощи раненым, коих после свалки на Велеврийской улице насчитывались десятки.

С приближением вечера стало прохладнее. Солнце клонилось к закату, а тени становились длиннее, и на улицы Совы быстро опускались сумерки. Мы раздобыли еды и питья и обменивались впечатлениями от прошедшего дня, не сводя при этом глаз с многочисленных окон и балюстрад храма. В сованской военной доктрине стрельба из лука занимала далеко не первое место, но какое-то внимание ей уделялось, и никому не хотелось внезапно заполучить стрелу в живот. Хоть мы были уверены, что мятежники находились внутри – и после всего, что рассказал Янсен, Вонвальт не сомневался в этом, – тишина пугала.

Нам оставалось только ждать.

* * *

Несмотря на обстановку, я так вымоталась, что сумела ненадолго заснуть. Проснувшись, я даже немного испугалась темноты. Хоть в жаровнях тут и там горел огонь, фонари на улицах не светили. Тишина во всей Сове оставалась неизменной.

Я села. Мышцы болели после дневных сражений и сна на холодной брусчатке. Рядом со мной сидел сэр Радомир. С нашего места можно было различить главный вход в храм. Люди усердно поливали створки горящей смолой.

– Уж не собираются ли они спалить храм? – просипела я. У меня так пересохло во рту и в горле, будто я наелась песка.

Генрих, также не упустивший случая подремать, вскочил при звуке моего голоса. Я рассеянно погладила его.

– По крайней мере, двери, – отозвался сэр Радомир. – Створки из толстенных досок, пробиться через них будет непросто.

Я перевела взгляд на северный портал. Крепкие дубовые двери, окованные железом, были крошечными в сравнении с главным входом. Прямо напротив стояло не меньше дюжины гвардейцев, готовых атаковать всякого, кто попытается сбежать.

– Спи, Хелена, – сказал сэр Радомир. – Я тебя разбужу, когда придет время.

К своему удивлению, я сумела снова заснуть, улегшись головой на Генриха. Когда я проснулась во второй раз, небо стало бледно-серым, и мелкая изморось сырой занавесью повисла в воздухе между зданиями.

Сэр Радомир тоже задремал, и мы оба подскочили от страшного грохота и треска дерева. Я устремила взгляд к главному входу в храм и увидела, как на брусчатку рушатся тлеющие балки дверей. Еще через мгновение две сотни гвардейцев во главе с Вонвальтом и сержантом Райнер устремились внутрь.

– Это штурм? – спросила я с тревогой, вскакивая на ноги. Мне пришлось помедлить, потому что замерзшие икры свело судорогой.

– Похоже на то, – пробормотал сэр Радомир, оглядываясь по сторонам, не идут ли в атаку другие. Но если и был отдан приказ о боевой готовности, то до нас он не дошел.

Мы напряженно вслушивались в тишину, но лязга мечей так и не последовало. Город словно был погружен в глубокую дрему.

– Идемте, – сказала я сэру Радомиру, и мы медленно двинулись к тому месту, где лоялисты проделали проход.

Я не заметила особенной суеты среди гвардейцев, и впечатление было такое, будто ночью мы что-то пропустили. Возможно, переговоры и капитуляцию, или кто-то просочился внутрь и выяснил, что в храме никого нет. Я ощутила жар, исходящий от обугленных балок, и оглядела почерневшие камни портала. Изнутри по-прежнему не доносилось никаких звуков.

Наконец-то в проеме показался один из гвардейцев.

– Найдите Хелену Седанку, пусть явится к сэру Конраду, – крикнул он нам.

– Я Хелена Седанка, – отозвалась я.

У меня бешено заколотилось сердце. Первое, о чем я подумала, – что Вонвальт смертельно ранен и хочет поговорить со мной, прежде чем испустит дух. Судя по гримасе на лице сэра Радомира, мы думали об одном.

Гвардеец сказал:

– Тогда идем, и побыстрее. Он хочет поговорить.

Я ничего не успела спросить. Гвардеец снова скрылся внутри, и я услышала гулкое эхо удаляющихся шагов.

– Иди, – сказал сэр Радомир. – Я за тобой.