«Что есть ограничения, как не признание невежества? Слабость человеческого духа? Рукотворные препятствия, выдуманные безвольными душами и противные естественному порядку вещей».

Новости пришли следующим утром. Без лишнего шума нас разбудили слуги, а в главном зале дожидалась Данаи.

Мы трое старались не встречаться взглядами.

В зале же оказались и несколько волколюдов. Один был крупным, с седой шерстью, в одних лишь панталонах, перехваченных поясом оранжево-коричнево-черной расцветки. Я распознала цвета династии Вестервайх, на представителя которой указывала Данаи, – родича Кимати. У него был казарский ятаган в богатых ножнах, покрытых черным лаком и украшенных замысловатым серебряным узором.

Вторым казаром оказалась Старшая Дознавательница, хоть я и не сразу узнала ее. На ней была мантия, а капюшон скрывал морду.

Данаи заговорила с ними на казаршпрек, и я заметила, как Вонвальт внимательно к ним прислушивается, пользуясь случаем отточить навыки. Чуть погодя Данаи повернулась к нам.

– Казарад готов удовлетворить вашу просьбу. Это Ран-Джирика, представитель той же династии, что и Императорский Страж.

– Он… брат Кимати? – уточнил Вонвальт.

– Да. Он отдал за вас свой голос, что говорит о его вере в вас и вашу миссию. Вам следует проявить благодарность, – с нажимом добавила Данаи.

Вонвальт напрягся, явно уязвленный, но сумел изобразить легкий поклон в направлении Ран-Джирики.

– Ган-кур, – произнес он на казаршпрек, после чего вновь обратился к Данаи: – Вы передадите мою благодарность и признательность?

– В этом нет нужды.

Мы разом повернулись. Слова прозвучали из уст Старшей Дознавательницы, притом на саксанском.

– Вы говорите на нашем языке? – спросил Вонвальт.

– Я вам говорила об этом, – напомнила Данаи, встревоженная враждебными нотками в его голосе.

– Вы говорили, что она немного знает язык.

– Я говорю совсем мало, – ответила Дознавательница.

Она говорила с сильным акцентом и с трудом произносила некоторые звуки, в особенности когда требовалось сомкнуть губы или приставить язык к зубам, что неудивительно, учитывая форму пасти казаров. Но это, несомненно, был саксанский.

– Примите мою признательность от имени…

Но Дознавательница снова его прервала:

– В этом нет необходимости. Это я должна вас благодарить. Многие в Казарад уже давно ищут способ обезопасить наши северные границы. Ваша вчерашняя речь, грубая, нахальная и непрошеная, на самом деле произвела должный эффект – по крайней мере, в том, что касается вас. Должна сказать, многие хотели казнить вас только за то, что вы говорили вне очереди.

Мы с фон Остерлен беспокойно переглянулись.

– Казарад не отличается проницательностью и умением приходить к единогласию. Дома ставят свои интересы выше интересов Киарай…

– Политика везде одинакова, – заметил Вонвальт.

Дознавательнице явно не нравилось, что ее перебивают.

– Проблемы, о которых вы так горячо говорили, конечно же, нам известны. Но мы боялись, что развяжем войну с Империей. В свете того, что поведали вы и смогли подтвердить наши жрецы и Хьернкригеры, мы согласны, что необходимо срочно действовать, чтобы предотвратить катастрофу в мире смертных.

– Я рад, что сумел помочь.

– Хм… Храмовники представляют угрозу. Мы сдержанно отвечали на их агрессию, но, по правде говоря, нам трудно удержаться, и мы готовы уничтожить их, что бы они там ни представляли. И не стоит обманываться неудачами наших соседей в Кареше. Войска храмовников занимают северные равнины только потому, что мы их терпим.

Я восприняла ее слова с долей сомнения. Легко было критиковать храмовников, потому что мы их ненавидели. Но правда была в том, что они представляли собой эффективную боевую силу и имели в своем распоряжении самые крупные и мощные укрепления из когда-либо построенных Империей. С трудом верилось, что неудачи казаров на поле боя объяснялись исключительно их сомнениями.

– Ваше появление здесь стало удобным предлогом тому, что, скорее всего, уже произошло, – продолжала Дознавательница. – Жаль только, что двелшпрекерин пришлось заплатить за это жизнью. Но порой решительные действия начинаются с жестких шагов.

На Вонвальта явно произвела впечатление эта истина.

– Я рад, что вы с нами. Впервые за долгое время в моем сердце затеплилась надежда.

– Что ж, – промолвила Дознавательница. – Я бы приберегла громкие слова, – она кивнула в сторону двери. – Идемте, нас ждет долгий путь.

* * *

Мы вышли на улицу. Данаи велела слугам вынести наши вещи, и те ловко взгромоздили их на громадных лошадей, подобных тем, что были впряжены в повозку сэра Анцо. Эти крупные, мускулистые звери с черными рогами походили скорее на громадных оленей, нежели привычных саксанских коней, и были известны в Киарай как равнинные лошади. Неудивительно, что казары предпочитали на них ездить, ведь средний волколюд был семи футов ростом и в полтора раза тяжелее взрослого человека.

Мы выдвигались на север вшестером: наша троица, Данаи, Ран-Джирика и Салана, Старшая Дознавательница. Я не могла без посторонней помощи взобраться на равнинную лошадь, так что фон Остерлен пришлось подсадить меня. Животное как будто не возражало, а может, и вовсе было радо нести столь невесомого ездока. По счастью, эти создания слушались тех же команд, что и обычные лошади.

Мы двинулись по знойным, пыльным улицам Порт-Талаки. Порой прохожие оглядывались на нас, но мы почти не встречали препятствий. Многие из кожи вон лезли в попытках выразить свое почтение Салане, и я задумалась, какую роль она играла в жизни Киарай.

К тому времени как западные укрепления Порт-Талаки остались позади, мы провели в пути уже почти час. Широкие ухоженные каменные мостовые, выложенные геометрическими узорами, уступили место запыленной дороге из утоптанной красной земли. В нескольких милях от города движение оставалось оживленным, но этот поток довольно быстро иссяк. Салана рассказала, что с тех пор, как храмовники продвинулись на юг, торговля на севере практически сошла на нет, и карешцы предпочитали труднопроходимые, но хорошо известные тропы через горы Южной гряды.

Порт-Талака был подобен многим другим крупным городам той эпохи, и стоило нам совсем немного отдалиться от укреплений, как мы оказались посреди открытого пространства. В пределах нескольких миль земля орошалась под нужды сельского хозяйства, но далее дорога пролегала меж открытых, невозделанных пастбищ. Это была северная оконечность Киарай, северо-восточной страны Южных равнин. Последние представляли собой тысячи миль открытого пространства, хоть и пересеченные Южной грядой, отчего в Кареше было сухо и знойно, а в Киарай произрастали густые влажные леса под названием Реенвунд. Мне отчаянно хотелось увидеть их, но в тот раз мне не повезло. Когда мы приближались к южным рубежам сованского Пограничья, вокруг на многие мили не было ничего, кроме высокой, достающей до пояса и шелестящей на ветру травы, а в воздухе были слышны лишь крики птиц и гул насекомых. Уже в который раз я мысленно поблагодарила Данаи за легкую одежду, что она выдала нам.

Равнинные лошади, крепкие и выносливые, передвигались уверенной рысью. И это было весьма кстати: нам предстояло преодолеть немалый путь. В скором времени от Порт-Талаки осталось лишь далекое воспоминание, и нам не повстречалось никого, кроме пары смелых купцов, не побоявшихся саэков и пересекавших Пограничье.

Всю дорогу Вонвальт был занят тем, что упражнялся в казаршпрек. Я слышала, как он старательно проговаривал гласные и согласные. Данаи оказалась на удивление терпеливым учителем, и Салана, казалось, была рада помочь и поправляла, когда возникала необходимость. Но очень скоро потребность в этом почти отпала. Вонвальт вбирал знания с пугающей быстротой – впрочем, удивляться этому не стоило. Вонвальт был Правосудием, и ему хватало беглого взгляда, чтобы ознакомиться со сложным юридическим документом. К тому же казаршпрек имел в себе немало элементов саксанского.

Под конец дня у меня невыносимо болели бедра. Спина у равнинной лошади была намного шире, чем у обычной. Пусть эти животные были крепче и быстрее, ногам от этого легче не становилось. И все же, когда мы разбивали лагерь на ночь, Данаи и казары выглядели довольными. Я же, будучи изможденной, быстро и молча поела, чтобы поскорее улечься спать, хоть и с ужасом ждала очередную порцию кошмаров.

Но в ту ночь я наконец-то спала без снов.

Едва ли мне есть что рассказать о том путешествии. Днем мы передвигались, ночью вставали лагерем, скудно ели, постоянно пили воду и слушали, как Вонвальт упражнялся в казаршпрек.

Столь длительные путешествия дурно сказывались на моем душевном состоянии. Со смертью Брессинджера в моем сердце образовалась пустота, и в эти часы безмолвного самокопания ее заполняла глубокая тоска. Вонвальт много для меня значил, но не смог бы заменить Брессинджера – бывшего мне и другом, и братом, которому я могла открыться во всем. Мне недоставало его компании. И его любви.

Сэр Радомир поддержал бы меня в эти трудные минуты, но его не было рядом. И шанс увидеть его вновь был не так уж высок. Бывший шериф порой несомненно раздражал своим черно-белым видением мира, и все же это по-своему облегчало жизнь в компании Вонвальта с его слепой верой в разум. В компании сэра Радомира я чувствовала, что могу быть собой, говорить что думаю и не бояться осуждения.

Примечательно, что в это непростое время я вовсе не искала общества Вонвальта. Я по-прежнему не могла толком разобраться в природе наших с ним отношений, но одно понимала точно: в них не было ничего здорового, и с каждым днем становилось только хуже. Я действительно любила его, в том смысле, что испытывала к нему глубокую привязанность. Но вместе с тем и зависела от него. Я была привязана к нему не только по собственной воле, но также и по принуждению. Многие из его поступков казались мне лицемерными и достойными порицания, но в минуты спокойствия я шла на всяческие умственные ухищрения в попытках оправдать его и простить. Я упрямо усыпляла совесть и оставалась с ним, потому что не могла иначе. Мне пришлось пройти суровую школу и рано повзрослеть, поэтому я всем своим существом жаждала постоянства и определенности. В периоды затишья и спокойствия я отдалялась от Вонвальта и искала общества других, но в случае опасности снова бросалась к нему, остро нуждаясь в его утешении и наставлениях. Этот непрерывный круговорот изматывал меня и выводил из равновесия, и настроение мое бывало переменчивым. Пожалуй, в те дни нашего долгого путешествия я была не лучшим спутником.

– Как вы стали маркграфиней Зюденбурга? – спросила я как-то фон Остерлен в попытке отвлечься от навязчивых мыслей.

Я вдруг осознала, что за все время, проведенное вместе, толком о ней ничего и не узнала. Все наши помыслы были заняты великими, поворотными событиями. Простые разговоры о чем-то приземленном давно казались роскошью, которой можно и пренебречь.

Фон Остерлен посмотрела на меня искоса. Храмовница в чем-то походила на Вонвальта. Временами она бывала угрюмой, особенно в длительных путешествиях: тогда они оба имели привычку подолгу хранить молчание.

– Это долгая история и, откровенно говоря, не очень-то интересная, – ответила наконец фон Остерлен.

Она отвернулась, и я украдкой присмотрелась к ней. Это была женщина из числа тех, кого Вонвальт назвал бы «статной». Примерно одного возраста с ним, а то и моложе лет на пять, но эмоциональное напряжение и тяготы управления крепостью в Пограничье оставили неизгладимую печать на ее чертах. Как и Реси Августа, фон Остерлен казалась суровой и редко снисходила до непринужденной болтовни, во всяком случае, со мной. При этом едва ли кто-то стал бы отрицать красоту ее темных волос и оливковой кожи. От фон Остерлен так и веяло загадочностью и силой, не только физической – а это особенно бросалось в глаза, когда на ней не было доспехов, – это была женщина несгибаемой воли. Я мечтала стать такой же, как фон Остерлен.

– У нас уйма времени, – сказала я. – Почему бы его не скоротать?

По губам храмовницы скользнула улыбка.

– Я вступила в орден святой Саксанхильды примерно в твоем возрасте. Сколько тебе, двадцать?

Я хотела поправить ее, как вдруг осознала, что мне и вправду двадцать лет. Более того, мне двадцать лет вот уже как шестую неделю.

– Проклятье, – выругалась я.

– Что такое?

– Мой день рождения. Я совсем про него забыла.

– Что ж, это упущение, – согласилась фон Остерлен. Повисла неловкая пауза. – И долгих лет жизни, – добавила она.

– Спасибо, – я рассеянно поблагодарила собеседницу.

Я попыталась вспомнить, что делала в этот день. Едва ли это имело значение, но Вонвальт обычно старался купить мне небольшой подарок – но в этот раз он тоже позабыл. Я поняла, что именно это задело меня больнее всего.

– Полагаю, тебе было не до того. Я часто воздерживаюсь от торжеств, хотя… – фон Остерлен улыбнулась, вглядываясь в горизонт. – …но мои люди всякий раз ухитрялись что-нибудь устроить. – На мгновение она унеслась мыслями в прошлое и даже хмыкнула себе под нос. – Я тревожусь за Зюденбург. За своих людей. За Лютера.

Я задумалась, как там Лютер де Рамберт, правая рука фон Остерлен. Он помог нам с сэром Радомиром бежать из Керака, но я не видела его с тех пор, как мы покинули Зюденбург. Как и маркграфиня, он был немногословен, стоек и благочестив.

– Вы вступили в орден святой Саксанхильды, – напомнила я в попытке переключить ее мысли.

– Да, – отозвалась фон Остерлен. – Я получила хорошее воспитание, но была далеко не единственной в семье. Мои сестры избрали для себя ремесла, один из братьев служит в Легионе, командует гарнизоном в Йеликабурге, второй брат погиб в Рейхскриге. До полного набора оставалась лишь церковная служба – это была старая шутка: в Сове, особенно в кругах знати, считалось престижным, если кто-то из детей осваивал ремесло – аптекаря, лекаря или законника, другой поступал в Легион, а третий служил церкви. Это называлось пьолни, «полный набор». – Она пожала плечами. – Орден святой Саксанхильды – боевой орден, но, полагаю, тебе это известно.

Я кивнула.

– И мне пришлось по душе. Я проявила себя в воинских рядах, но еще лучше – в роли командующей. И в храме я сумела произвести должное впечатление.

– Я думала, вы искренне верили, – обронила я.

Я немедленно пожалела о сказанном, потому что фон Остерлен услышанное явно пришлось не по нраву, а мне так хотелось поговорить еще. Но после нашего разговора на балконе Данаи мне трудно было понять ее настроение. Тем более это вполне соотносилось с тем впечатлением, какое она производила на меня. В конце концов, фон Остерлен была умной и расчетливой женщиной. Такие люди редко проявляли религиозное рвение сверх того, что от них требовалось.

– Это было неуместно, – заметила фон Остерлен.

– Простите, – проговорила я с раскаянием. – Просто…

Храмовница досадливо отмахнулась.

– Я поняла, о чем ты. На самом деле я всегда находила утешение в вере. Как ты знаешь… – она вздохнула, явно не желая исповедоваться мне, но, очевидно, не в силах остановиться. – …последние недели оказались для меня крайне трудными. Сэр Конрад столь обыденно, беспечно рассуждает о мраке загробной жизни, словно существование в вечности – всего лишь в качестве добычи для злонамеренных сущностей – не исполнено священного ужаса. По трезвом размышлении я понимаю, почему эти знания недоступны широким кругам.

Я пожала плечами.

– Нам известна лишь малая часть, – сказала я в попытке дать ей какое-то утешение, чего не смогла сделать в Порт-Талаке. – Кто сказал, что не существует в некой форме священных сфер, где обитают Нема или Дети? Быть может, они сокрыты глубоко в пространстве или в ином измерении. То, что мы видели, не назвать приятным, но это единственное, что мы видели.

Фон Остерлен печально улыбнулась.

– Ты рассуждаешь как он, замечала? – Она кивнула в направлении Вонвальта.

– Неудивительно, – согласилась я. – Я провела в его обществе больше времени, чем с кем-либо еще, за исключением разве что Дубайна, – добавила я с ноткой уныния.

– А что же ваши… отношения? – Фон Остерлен недвусмысленно приподняла брови.

Я пожала плечами.

– Я не знаю, что происходит у него в голове. По правде говоря, я и в собственных мыслях не разберусь. Он уже не тот человек, каким я знала его пару лет назад. И даже пару месяцев назад. Каждый день, проведенный с ним, готовит новые ужасы. Я почти не сплю, боюсь проснуться и увидеть какого-нибудь злобного духа у кровати. Или демонов, жаждущих разорвать меня на части. Иногда я с трудом заставляю себя поесть. И кажется… нам этого не преодолеть, и конца этому не видно. Не уверена, хватит ли мне сил на ближайшие недели и месяцы – едва ли это все разрешится быстрее. И мои мысли о нем неотделимы от… – я обвела рукой вокруг. – Всего этого. От нашей миссии. Нашей цели, нашей единственной цели. Сэр Конрад поглощен мыслями о Клавере. И ни на что иное места не остается. И, скажем прямо, так, наверное, и должно быть. Но я не сэр Конрад. Мои мысли скачут с одного на другое, как лягушка по кувшинкам.

Фон Остерлен медленно покачала головой.

– Сомневаюсь, Хелена. Мы должны находить время и потакать своим слабостям. Своей человеческой природе. Мы же люди. Даже в Зюденбурге, самом суровом месте, какое только можно найти в Империи, есть место веселью и радости, музыке и плотским утехам. Без этого жизнь и не жизнь вовсе.

– Я думала, в ордене храмовников соблюдают обет безбрачия.

– О, только не в ордене Саксанских рыцарей, – фон Остерлен криво усмехнулась. – После сражения главный зал напоминает сцену «Падения Гевенны» Клинкера.

Клинкер был одним из самых почитаемых сованских художников, но я не поняла отсылки.

Остаток дня фон Остерлен рассказывала мне о своем пути от посвящения до титула маркграфини. Я задала ей этот дурацкий вопрос и была довольна тем, что дала ей возможность высказаться, – а она рада была поведать свою историю. Прежде никто не просил ее об этом.

* * *

Я не помню, как долго продолжалось наше путешествие. Уверена, виной тому был однообразный пейзаж. Конечно, нам попадались редкие поселения, но по большей части север Киарай представлял собой необъятные пастбища, устланные ковром полевых цветов и уходящие на сотни и сотни миль в каждую сторону. Так или иначе, Вонвальту хватило времени, чтобы существенно продвинуться в освоении казаршпрек. К тому времени, как мы добрались до стана Грасфлактекраг, он изъяснялся почти с той же легкостью, что и Данаи, и мне даже стало любопытно, не прибег ли он к каким-то магическим ухищрениям, чтобы обострить восприимчивость.

– Язык не такой уж сложный, каким кажется, – поделился Вонвальт. Едва ли он пытался умничать, но из уст новичка, каковым он и был, это звучало именно так. – Главная трудность в правильной постановке гортани. У волколюдов такая форма пасти, что в произношении они вынуждены во многом полагаться на горло. Но казаршпрек сводит эти звуки до минимума и заменяет их подобием согласных, удобных для нашего речевого аппарата. Сравните казаршпрек и казари – в последнем гортанных звуков куда больше…

Он продолжал в том же духе, но мое внимание было приковано к отдаленным очертаниям, напоминающим укрепления. Наше путешествие подходило к концу, и все мы – за исключением, пожалуй, Вонвальта – устали, были взвинчены и страдали от жажды, поскольку запасы воды были строго рассчитаны, чтобы не перегружать лошадей.

Это и в самом деле оказались укрепления. Крутые валы из утрамбованной красной земли, увенчанные зубчатыми стенами из розового камня. В центре возвышалась пирамидальная башня, симметрично украшенная горгульями. Под стеной ютились еще десятки строений, в основном прямоугольных, с узкими окнами-бойницами и такими же зубцами по периметру, характерных для всех сованских укреплений. Какие-то были разрушены, другие заросли и требовали ремонта. И все-таки при всей хаотичности – а фортификации занимали с полдюжины акров – в полуденном мареве это выглядело внушительно.

Рядом раскинулось небольшое поселение, мешанина построек от самых примитивных – скорее лачуг с односкатной крышей – до крепких каменных строений, оштукатуренных и украшенных причудливым орнаментом. Я заметила невзрачную пирамиду, которая, по всей видимости, еще служила местом поклонения, в отличие от столичных. Подобные места органично развивались на протяжении десятилетий, от маленького укрепления и временной стоянки странствующих купцов до примитивного форта и стихийного поселка, а затем и постоянной крепости и обнесенного стенами города. В Империи таких была уйма. Этот носил название Калегосфорт, так звались и укрепления из покрытых пылью розовых камней, и поселение, раскинувшееся к югу от них.

Проезжая мимо, мы привлекли к себе немало внимания. Как и Порт-Талака, Калегосфорт служил домом для казаров и для людей, хотя присутствие сованцев было куда заметней – вероятно, из-за близости к Пограничью. В сущности, Калегосфорт становился первым пристанищем для сованских купцов после Цетланда, самой южной крепости храмовников.

Калегосфорт был словно отрезан от мира, как остров посреди моря. Это был крайний форпост казаров на севере, и от ближайшего сколь-нибудь крупного города его отделяли много дней пути. Здесь же по необитаемым равнинам гулял ветер, а в траве стрекотали насекомые.

Ран-Джирика проскакал вперед нас. Из-под копыт его равнинной лошади поднимались клубы рыжей пыли там, где трава была скошена и земля за многие десятилетия утоптана людьми и волколюдами. Дозорные на стенах давно заметили нас, и ворота – опускная железная решетка – со скрежетом поднялись перед Ран-Джирикой.

– Что будет дальше? – спросил Вонвальт Данаи.

– Честно, сама не знаю. Но присутствие Ран-Джирики и Саланы заметно все упростит, – она пожала плечами. – Впрочем, не думаю, что Грасфлактекраг придется долго упрашивать. Трудность была скорее в том, чтобы удержать их здесь в повиновении.

Когда мы подъехали ближе, я заметила, что своей северной частью крепость стояла на крутом уступе, откуда открывался прекрасный вид на юг Пограничья. Ближайшее сованское поселение, путевой форт Рандсхут, располагался в нескольких десятках миль, и, вероятно, в ясную погоду его можно было разглядеть. Он представлял собой всего лишь укрепленный лагерь для купцов, и там никогда не содержалось серьезного гарнизона благодаря близкому расположению Кареша. С другой стороны, это делало его легкой добычей для саэков.

Я подняла глаза к стенам и насчитала дюжину казаров в доспехах. В отличие от хьернкригеров солдаты Грасфлактекраг были облачены в длинные кольчуги и сюрко. На поясе у каждого был пристегнут ятаган, и каждый держал в руках алебарду длиной в собственный рост.

Мы вошли в крепость и двинулись к мощенной камнем площадке. Здесь было еще больше солдат, помятых и суровых на вид, тела многих украшали шрамы. Солдаты носили расшитые казарским орнаментом сюрко того же оттенка, что и земля под ногами. И хоть в воздухе повисло напряжение, враждебности я не ощущала. А на Салану и вовсе взирали с почтением, когда она спешилась и присоединилась к Ран-Джирике в разговоре с казаром, вероятно, здешним командиром.

– Это краагсман, – вполголоса пояснила Данаи, указывая украдкой на казара, с которым говорили Ран-Джирика и Салана. Он был без доспехов и обнажен по пояс, с черной шерстью и серой мордой. Я заметила у него на животе жуткий след от ожога: шерсть в том месте облезла, и кожа была бугристой и бледной.

– Предводитель, я полагаю, – отозвался Вонвальт.

– Верно. Кажется, сержанты у них зовутся «скарлы», а отдельные роты – «скарлсгруп».

– И сколько их, говорите? Четыре сотни?

– Да. – Данаи кивнула, затем прислушалась к разговору и вновь обернулась к нам. – Нас просят спешиться.

Мы повиновались.

Краагсман подошел к Вонвальту. Тот не двинулся с места, но я видела, что ему не по себе.

Он вздрогнул, когда краагсман хлопнул его по плечу, едва не повалив на камни.

– Мы рады приветствовать тебя и твоих спутников, Конрад-саксанец, – произнес краагсман на безупречном казаршпрек и приложил руку к груди. – Я Цубери, предводитель Грасфлактекраг.

– Благодарю, Цубери, – ответил Вонвальт, переводя дух. – Вижу, меня уже представили. Спасибо вам за гостеприимство, и надеюсь, что вы примете как добрый знак мое появление и мою цель.

Вонвальт говорил на казаршпрек с запинками, но вполне сносно, судя по реакции окружающих.

Волчья пасть Цубери растянулась в широком оскале.

– Поохотимся на храмовников! – прогремел он, и воины у него за спиной одобрительно заголосили.

Нас провели во внутренний двор, чтобы составить план продвижения на север.