«Я не знал горя тяжелей, чем кончина человека, которого я мог бы назвать другом».

Несмотря на всю волокиту с внутренними делами – Грасфлактекраг не могли просто взять и оставить Калегосфорт, – уже на следующий день мы были готовы выдвигаться. Данаи и Салана – и я уверена, многие другие – оказались правы: краагсман Цубери не нуждался в долгих уговорах, чтобы двинуться на север. С получением формального одобрения Дознавательницы его ничто не сдерживало. Теперь, к вящему удовольствию Вонвальта, дело продвигалось стремительно.

Я хорошо помню, какая развернулась деятельность, когда волколюды занялись сборами. Осматривали равнинных лошадей, заменяли подковы, кормили и грузили на них поклажу. Из кладовых в огромных количествах несли припасы: вяленое и соленое мясо, высушенный хлеб, особую пасту из перетертых полевых трав, клубней и масла, которая могла пережить саму Империю и остаться съедобной, – проворно складывали и грузили. Точили клинки и заостряли рога лошадям, пристегивали ножны, зачехляли алебарды в кожу и крепили к седлам, проверяли и чинили доспехи, и все это делалось хоть в спешке, но с большим мастерством.

Когда мы наблюдали за приготовлениями, к нам подошла Данаи.

– Дальше вы двинетесь без меня, – сообщила она Вонвальту.

Мы и не ждали, что Данаи будет сопровождать нас, и все-таки жаль было расставаться с ней.

– Да. – Вонвальт отвлекся от наблюдений за казарами. – Я перед вами в неоплатном долгу.

– Не спорю. – Данаи чуть усмехнулась. – Я постаралась во всех подробностях объяснить Ран-Джирике суть и цель вашей миссии, но вам стоит помнить о природе казаров. Порой они… неуправляемы. Им не хватает дисциплины сованских легионеров, с которыми вы привыкли иметь дело.

– Я имел дело со всякими, – проговорил Вонвальт.

– И все-таки, – с ноткой нетерпения возразила Данаи, – это свирепые воины, но они сродни черному пороху. Стоит поджечь фитиль, и ничего не остается, кроме как отступить и смотреть.

– Приму к сведению.

Повисло молчание.

– Жаль, что мы достигли этого лишь после таких… неприятностей, но я рада, тому, как все сложилось, – сказала наконец Данаи.

Несколько секунд Вонвальт молчал. Казалось, его внимание вновь занимали приготовления.

– Нет, – сказал он. Я заметила, как бездумно подношу руку к метке Плута на груди. – Я не уверен, что могло выйти иначе.

* * *

И вновь мы двинулись на север. Ран-Джирика остался с нами как волеизъявитель Казарад. Цубери вел Грасфлактекраг. Он оставил в Калегосфорте лишь небольшой гарнизон в двадцать солдат. Остальные, примерно четыре сотни волколюдов, отправились в Пограничье. Верхом на громадных лошадях и с внушительным обозом казарское воинство являло собой впечатляющее зрелище.

В дороге Вонвальт взялся поднатаскать меня и фон Остерлен в азах казаршпрек. Хоть он, казалось, и не воспринял всерьез предостережение Данаи, думаю, это обеспокоило его в той мере, чтобы обучить нас некоторым словам, вроде «подожди», «стой», «да», «нет» и так далее. Вонвальт этого не говорил, но я подозревала, что он тревожился за жизни невинных. Пусть казары представляли цивилизованную расу, Грасфлактекраг были солдатами, а солдаты на многое способны, когда вскипает кровь.

На этот раз наш путь лежал на северо-восток. Вонвальт рассчитывал первым делом подойти к Грюнхейвену и объяснил это краагсману. Но на второй день нашего путешествия произошло нечто непредвиденное.

– Что там такое? – спросила фон Остерлен, ни к кому конкретно не обращаясь, когда ее внимание привлекло странное оживление во главе колонны.

Вонвальт, погруженный в раздумья, вскинул голову. Волколюды указывали куда-то на северо-запад. Там, в отдалении, возвращался один из дозорных, и, к своему удивлению, мы увидели перекинутого через его седло человека.

Не проронив ни слова, Вонвальт погнал лошадь наперерез волколюду с пленником. Я напрягла зрение, стараясь разглядеть, не храмовник ли это. Но когда они приблизились, стало ясно, что это всего лишь купец.

Я смотрела и слушала, как Вонвальт говорит с дозорным, а затем и с Ран-Джирикой и Цубери, когда те подъехали к ним. Затем, после непродолжительной дискуссии, Вонвальт знаком велел нам с фон Остерлен приблизиться, что мы и сделали.

Купца бесцеремонно стащили с лошади и поставили на ноги, но мужчина сразу повалился на спину. Вонвальт вытащил кляп у него изо рта.

– Воды, – тотчас проговорил купец, и Вонвальт дал ему глотнуть из своего бурдюка.

Я разглядывала купца, пока тот утолял жажду. Средних лет, лысый, голова обмотана полосой ткани для защиты от солнца, хотя лицо было обветрено, а губы пересохшие и в трещинах от недостатка воды. Одежда на нем была вполне подходящей для долгого перехода через Пограничье.

– Не расскажете, кто вы и что с вами случилось? – спросил Вонвальт, когда мужчина пришел в себя. Однако тот не сводил глаз с вереницы конных казаров, уходящей вдаль.

– Вы меня убьете? – был его первый вопрос, и прозвучал он скорее как сдавленный вздох. Он говорил с явным сованским акцентом. Судя по всему, это был хаунерец.

Вонвальт нетерпеливо мотнул головой.

– Нет. Ответьте на мои вопросы и можете быть свободны.

Это как будто успокоило купца, но скорее присутствие людей среди Грасфлактекраг.

– Мое имя Бертран Кауфманн, – представился он. – Я из Ольденбурга.

Я усмехнулась, довольная тем, как уловила акцент. Кауфманн кивнул в направлении Калегосфорта.

– Я держу путь в Порт-Талаку, – он помедлил мгновение. – Боюсь, это мое личное дело.

Вонвальт покачал головой.

– Боюсь, что нет.

Кауфманн вздохнул.

– Я намереваюсь навести справки по продаже кое-каких ценных товаров.

Вонвальт прищурился.

– Я не собираюсь вас грабить, – сказал он, хотя казалось, уже потерял интерес к делам этого человека. В конце концов, какое это имело значение?

– Я гражданин Совы и имею право беспрепятственно передвигаться… – начал Кауфманн, ободренный мягкостью Вонвальта, но тот жестом велел ему замолчать.

– Довольно. Лучше расскажите, что случилось, – с этими словами он кивнул на дозорного.

Вид у Кауфманна сделался недовольным.

– Было бы о чем рассказывать. Я шел по тропе на Рандсхут, направлялся к границе, – он пожал плечами. – Увидел ваш караван на горизонте и решил, что это снова храмовники.

Мы втроем переглянулись.

– Снова храмовники?

– Ну да.

– Где? – требовательно спросил Вонвальт.

Вопрос как будто застиг купца врасплох.

– П-п-римерно день пути к северу.

– Нема, нельзя точнее?

Кауфман задумался на мгновение.

– Боги, кажется, я видел их… Пламя Савара, наверное, милях в двадцати к востоку от Цетланда. Радовансбург.

– В каком направлении они двигались?

Кауфманн снова замешкался.

– Думай! – рявкнул Вонвальт, но фон Остерлен вскинула руку.

– Полегче, – проговорила она.

Вонвальт явно был недоволен вмешательством, но здравый смысл все-таки перевесил.

– На восток. Они двигались на восток. Я запомнил, потому что в часовне Радовансбурга есть витраж, и я помню, как в нем отражалось солнце на восходе. А храмовники, значит, двигались слева направо, – он пожал плечами. – Не знаю, куда они направлялись. Цетланд в противоположную сторону, а оттуда рукой подать до побережья…

– Грюнхейвен, – хором произнесли Вонвальт и фон Остерлен.

– Сколько их? – спросил Вонвальт.

Кауфманн пожал плечами.

– Не знаю. Сотни, а может, и тысячи.

Вонвальт резко повернулся к нам.

– Клавер намерен двигаться к побережью, а затем вверх по Кове. Готов поспорить, там его будет ждать Илиана Казимир с флотом Конфедерации и доставит их в княжество Кжосич. Он ударит по столице с востока.

– Если поспешим, сможем перехватить его, – согласилась фон Остерлен.

Мы выпрямились. Фон Остерлен подала Кауфманну руку и помогла подняться. Пока Вонвальт разговаривал с Ран-Джирикой, она дала купцу пару советов.

– Будьте осторожны в Порт-Талаке. Сованцы, даже состоятельные купцы, уже не столь желанные гости в том краю.

Кауфманн благодарно кивнул.

– Времена меняются. Я не помню такого хаоса с последних дней Рейхскрига, – он еще раз окинул взглядом конных казаров. – Похоже, готовится что-то недоброе. Не припомню, чтобы казары забирались так далеко на север.

– Так и есть. Мы здесь с особой целью.

– Что ж, тогда удачи вам, – почти буднично сказал Кауфманн.

– И вам.

Купец направился обратно за своей лошадью и вскоре скрылся из виду.

Через пару минут мы тоже продолжили путь.

* * *

Мы шли на Грюнхейвен, но уже с новой целью. Но при всей выносливости и выдержке равнинных лошадей их силы следовало беречь, как в случае с простыми лошадьми. Велик был соблазн пустить их галопом до самого побережья, но приходилось довольствоваться рысью.

Вонвальт и фон Остерлен рассуждали о перемещениях Клавера, но с учетом того, что мы знали о его связях с Илианой Казимир и ковосканскими мятежниками, эти предположения по большей части представляли собой новые варианты гипотез Вонвальта. Мне казалось, что в пылу дискуссии мы упускали главный вопрос: что мы собирались предпринять, оказавшись там? Под началом Клавера и маркграфа фон Гайера было по меньшей мере пять тысяч храмовников, а общая численность их войска, вероятно, приближалась к десяти тысячам. В нашем распоряжении были четыре сотни казаров. Даже если каждый убил бы по пять человек – а после всего, что я слышала об их способностях, сомневаться в таком исходе не приходилось, – это была пятая часть от числа наших врагов. И что потом?

К моему великому удивлению, Вонвальт не разделил моего беспокойства, когда я поделилась с ним опасениями во время нашей последней трапезы перед тем, как мы достигли Грюнхейвена. Стоял полдень, но солнце скрывалось за низкими облаками, и воздух, тяжелый и влажный, был пронизан предвкушением битвы.

– Пусть тебя не смущает большая численность, Хелена, – сказал Вонвальт. – Чтобы одолеть армию, не обязательно убивать всех солдат до последнего. Да, скорее всего, они превосходят нас числом, но ты полагаешь, что там все войско Клавера. Вероятнее всего, это лишь часть. В конце концов, для переправки десяти тысяч человек потребуется огромное множество кораблей. И, – продолжал он, увлеченный рассуждением, – даже если их десять тысяч, есть множество способов разбить такую силу. Если удастся сжечь их корабли и обоз, половина армии, возможно, вымрет от жажды. Для начала следует к ним присмотреться.

У меня не было аппетита, но фон Остерлен убедила меня поесть для поддержания сил. Когда с едой было покончено и лошадям дали отдохнуть, казары вновь расселись по седлам, и мы двинулись на Грюнхейвен.

В ожидании скорой стычки я почувствовала, что нервы снова начинают сдавать, и потому, улучив момент, поравнялась с фон Остерлен.

– Наверное, мне всегда будет страшно, – призналась я. Вонвальт ехал во главе колонны, совещаясь с Ран-Джирикой с Цубери. – Не важно, сколько раз я побывала в сражении, страх меня не покидает. Он возвращается всякий раз, когда возникает угроза насилия.

Казалось, фон Остерлен искренне удивилась моему предположению, будто могло быть иначе.

– Страх никуда не девается, – ответила она, не вполне уверенная, что целиком уловила смысл моих слов. – Он никогда тебя не покинет.

Я нахмурилась в замешательстве.

– Как это понимать? Вы тоже боитесь?

Храмовница усмехнулась, что было исключительной редкостью.

– Само собой, Хелена. Я всего лишь человек. И как всякий человек, не хочу, чтобы меня зарезали. Это чертовски больно, – добавила она.

– И как же вы с этим справляетесь?

– А как ты с этим справляешься?

Я ненадолго задумалась.

– Потому что должна?

Фон Остерлен пожала плечами.

– Вот и ответ. К тому же ты и в самом деле привыкнешь. Страх останется, но будет проще.

Я оглядела горизонт.

– Надеюсь, привыкать не придется, – проговорила я с сомнением.

– Да, – согласилась фон Остерлен. – Может, и не придется.

В этот момент нас отвлекло какое-то оживление во главе колонны. Впереди показался Грюнхейвен, всего лишь отдаленное пятно в послеполуденной дымке. Но внимание казаров привлекла не крепость, а группа солдат к северу от нас.

– Вот зараза, – выругалась я.

К такому я была не готова. Я готовилась к ночным вылазкам, как рассчитывал Вонвальт, наблюдению за врагом под покровом темноты, саботажу и обману. Вместо этого мы столкнулись в открытом поле.

– Так и есть, – согласилась фон Остерлен и присмотрелась к отряду.

Даже на мой неискушенный взгляд едва ли это походило на сплоченное войско, и уж точно там не было десяти тысяч человек. В лучшем случае десятая часть.

– Гляди, они в беспорядке. Будь готова, все пройдет очень быстро.

Она оказалась права. Едва новость облетела колонну, казары на моих глазах начали перестраиваться, стягивая кожаные чехлы с алебард и лошадиных рогов, бесцеремонно сбрасывая на землю все лишнее, чтобы забрать после сражения. Те, кто снял доспехи на время перехода, поспешно облачались в кольчуги, пристегивали ножны, проверяли, не застревают ли в них ятаганы.

Храмовники, от которых нас отделяло не больше полумили, тоже строились в подобие боевого порядка. Из них лишь четверть составляли конные воины, и я не заметила признаков обоза. Прежние мои опасения были смыты волной воодушевления. Казары, и без того крупнее и сильнее всякого человека, при этом отдохнувшие, сытые и готовые к бою, превратили бы отряд Клавера в фарш.

Вонвальт поравнялся с нами, в то время как Цубери отдавал команды на казари.

– Держитесь позади, – сказал он.

Я приняла его приказ с затаенным облегчением, а вот фон Остерлен скривилась от досады. Но Вонвальт опередил ее возражения.

– Со мной, – добавил он. – Пусть солдаты занимаются своим делом. Наша миссия слишком важна, чтобы рисковать жизнями в какой-то стычке.

Казары выстроились в две шеренги. Я видела, на что способен сованский боевой конь, но даже этот зверь едва ли мог сравниться с равнинной лошадью. Каждый казар держал алебарду поперек седла, острием в сторону. Я понимала, что одна их атака могла стать разрушительной – и даже решающей. У меня перехватило дыхание. Все эти дни и недели наш замысел виделся мне совершенным безрассудством. Теперь же я осознала его гениальность.

Цубери протрубил в рог, знаменуя атаку, и казары заревели. Лошади устремились вперед, и я почувствовала, как под ногами содрогнулась земля.

– Слишком далеко для атаки. – Вонвальт старался перекричать свист ветра в ушах. Мы следовали за атакующими чуть медленнее, но все же довольно стремительно. – Лошади выдохнутся задолго до построения храмовников.

– Вас предупреждали об их буйстве, – отозвалась фон Остерлен.

Сама она, казалось, пребывала в приподнятом настроении, что было неудивительно в той обстановке. Храмовники ордена Савара соперничали с Зюденбургом задолго до того, как стали врагами Империи.

Но в следующий миг она переменилась в лице.

Она прищурилась, всматриваясь в ряды храмовников, и ее воодушевление развеялось, как пыль под порывом ветра. На смену ему пришло выражение глубокого ужаса.

– Ради Немы, Конрад, отзовите их! – закричала фон Остерлен.

Вонвальт был совершенно сбит с толку.

– С чего вдруг? – изумился он. – У нас не будет такого шан…

– Это Лютер! – завопила фон Остерлен и пустила лошадь во весь опор. – Это не Клавер, это саксанские рыцари! Зюденбург!

– Нет! – воскликнула я.

Я присмотрелась к построениям храмовников и поняла, что фон Остерлен права. У них были другие сюрко. Саварцы носили белую звезду на черном поле. И хоть черные одеяния были в изобилии, я отчетливо различила цвета ордена саксанских рыцарей – черный крест на белом поле с головой лани по центру.

– Князь преисподней, – выругался Вонвальт, пришпоривая лошадь вслед за фон Остерлен.

Он кричал казарам, но их было не остановить. Грохот копыт и воинственный рев не оставляли ему шансов быть услышанным.

Я последовала его примеру. Вонвальт, словно предвидев подобную ситуацию, обучил нас слову «стой» на казаршпрек, и я вопила его, подгоняя лошадь, хотя шансов перекричать шум у меня было еще меньше, чем у Вонвальта или фон Остерлен. Оставалось лишь с ужасом смотреть, как конница храмовников устремилась в ответную атаку – разве у них оставался выбор? – всадники врезались друг в друга, и мне стало дурно.

– Нет! – закричала я в очередной раз, надрывая горло.

Строй храмовников распался надвое. Алебарды казаров прошивали их доспехи, словно бумагу. На моих глазах кого-то разрубили надвое. Одному из коней отсекли голову, а другой перевернулся в воздухе, поддетый рогами равнинной лошади, и ударился о землю, сломав себе хребет, – та же участь постигла и всадника.

Вонвальт и фон Остерлен носились как одержимые, кричали и на саксанском, и на казаршпрек, но теперь им приходилось перекрикивать еще и грохот битвы, лязг доспехов, ятаганов, коротких мечей и копий.

В глубоком, неизбывном отчаянии я взирала на поле боя. Впрочем, едва ли это можно назвать боем. Это была бойня. Тот факт, что храмовники вообще устояли под натиском, громче всяких слов говорил об их невероятном мужестве, потому что казары внушали ужас – и в пылу битвы теряли рассудок. Если в них сливались две сущности, людская и волчья, то на поле битвы человеку не было места.

На поле брани оставались лишь звери.

Я миновала храмовника с прорубленной головой и верхней частью груди. Другого насадили на острие алебарды и подняли в воздух, как зажаренного вепря. Выбитый из седла казар отшвырнул алебарду и с такой силой ударил храмовника по лицу, что проломил кости черепа, словно яичную скорлупу.

Трудно сказать, сколь долго продолжалась битва. Возможно, пару минут. Свирепость казаров, их неистовый натиск и кровожадность сокрушили боевой дух саксанцев. То была демонстрация боевой мощи и трагическая ошибка, не имеющая себе равных.

Храмовники обратились в бегство. Пешие солдаты бросали все, что могло их замедлить, – мечи, щиты и даже кольчуги. Уцелевшие всадники разворачивали коней и уносились прочь. Только когда Вонвальт и фон Остерлен докричались до Цубери, краагсман достал тот же самый рог, что и перед атакой, и снова протрубил – несколько отрывистых звуков, которые вызвали замешательство среди казаров. Причина была очевидна: казары хотели перебить храмовников всех до единого. В их глазах это были саварцы, люди, напавшие на их земли, покушавшиеся на их имущество и слуг лишь затем, чтобы в конце концов самим пролить кровь. Если бы нападавших не остановили, они бы оставили от храмовников лишь кровавые ошметки.

Даже после сигнала некоторые казары добивали своих жертв. На моих глазах растерзали еще по меньшей мере дюжину человек. Хоть казары пускали с ход когтистые лапы и клыки.

Лишь когда прекратилась резня, я поняла, что плачу. Цубери безостановочно трубил в рог, на его морде я прочла напряжение. Равнинные лошади одна за другой останавливались, некоторые принимались невозмутимо щипать траву, равнодушные к разыгравшейся трагедии. Один из казаров спешился и собрался добить раненого храмовника, но я крикнула «стой» на казаршпрек, и казар перевел взгляд на меня.

Я спрыгнула с лошади и, не рассчитав высоту и едва не подвернув ногу, бросилась к храмовнику. Волколюд недовольно зарычал на меня, но пропустил.

– Вы ранены? – спросила я мужчину.

Это был темнокожий грозодец, с сединой в бороде и усталым, изборожденным морщинами лицом. Я узнала его.

– Лютер, – выдохнула я. – О, боги.

– Хелена? – произнес Лютер де Рамберт, тяжело дыша. Его глаза были широко раскрыты от ужаса и растерянности. – Что ты здесь делаешь? Что происходит?

Мои слезы капали ему на сюрко.

– Простите, – только и могла я выговорить. – Простите нас.