«То земли чужие,

У них законы свои,

Ни лучше, ни хуже,

Просто другие».

И снова нас куда-то вели, в чужих одеждах и без оружия. Пребывание в далеких краях само по себе порождало смятение в душе. От родного языка мало проку, твои обычаи никто не разделяет, и сам ты бросаешься в глаза. А мы учинили в Киарай такой переполох, наворотили столько бед – и за такой короткий промежуток времени, – что смятение обострилось во сто крат. Наши шансы остаться в живых виделись мне крайне размытыми.

Вонвальт и фон Остерлен всю дорогу хранили молчание. Солнце поднялось достаточно высоко и сквозь дымку светило на город, но облака затягивали небо, и день обещал быть пасмурным. Однако было тепло, в воздухе витали ароматы диковинных специй и благовоний, и в иных обстоятельствах то, что происходило, могло бы стать приятным приключением.

Мы вернулись в центральную часть Порт-Талаки, где возвышались пирамиды Спирит-рад и Казарад. В очередной раз нам пришлось карабкаться по ступеням, слишком высоким для человека, и к тому времени, как мы добрались до вершины, все обливались потом. Даже легкие одежды не спасли нас.

– Мало кто из людей наблюдал, как заседает Казарад, – сказала Данаи уже на вершине. – Кое-что может вас смутить, но это естественно. Там будут говорить на казари, вместо казаршпрек, так что мне придется сосредоточиться. Я постараюсь передать вам суть, насколько это возможно, но это может затянуться, так что будьте готовы. Я взяла на себя труд и подготовила почву, и у вас есть поддержка, хотя многие по-прежнему не могут – или не желают – отделить вас от храмовников.

– Нам дадут возможность высказаться? – спросил Вонвальт.

– Вас выслушают. Но не заговаривайте, пока я вам не скажу. Изобразите раскаяние – казары в достаточной степени, знакомы с людьми, чтобы разбираться в наших эмоциях, и это тоже внесет свою лепту. Я буду переводить, когда это потребуется, так что говорите не слишком быстро. – Данаи понизила голос: – Я кое-что утаила от них. Во-первых, не сказала, что вы отречены, и во-вторых, что Северина – храмовница. Знаю, вы не принадлежите к Ордену Савара, но… – она пожала плечами. – Для них разница невелика.

– Благоразумное упущение. – Вонвальт склонил голову в знак благодарности.

– Я приложу все усилия, сэр Конрад, и буду просить о помиловании, если до этого дойдет. Но вы должны быть готовы умереть.

– Что ж, надеюсь, ваших усилий окажется достаточно.

– Я тоже. Идемте, они ждут.

* * *

Хоть в присутствии Вонвальта, фон Остерлен и Данаи я чувствовала себя увереннее, но меня переполняли эмоции. Мы прошли по короткому коридору в главный чертог. Там собрались представители казарских династий, по одному от каждого дома – всего их насчитывалось пятьдесят, но казаров было несколько сотен. Судя по орнаментам и расцветке поясов, каждого из представителей сопровождала небольшая свита.

Чертог имел удивительное сходство с сованскими залами – собственно, он таковым и являлся. Его план зарисовал сованский архитектор почти столетие назад, поэтому плавные изгибы, столь характерные для Сената, так выделялись среди геометрических форм Порт-Талаки. Форум имел разделение по ярусам, занимаемым по старшинству: каждый последующий уровень занимала младшая династия. В общей сложности было три яруса, включая тот, что находился на уровне пола. За скамьями верхнего яруса тянулось кольцо высоких окон, в которые лился солнечный свет. Каждый ярус поддерживали нефритовые колонны в виде каких-то зверей, вероятно, из казарских легенд.

Когда мы появились, в зале поднялся гул. Нас поместили в самом центре деревянной ложи, напоминавшей свидетельскую кафедру для дачи показаний в сованском суде – уместное сравнение, если учесть, что нам предстояло пережить. Что же до самих членов Совета, то они являли собой весьма разнородное сообщество. Я не заметила каких-то особых черт, которые указывали бы на некие социальные привилегии, вроде оттенка шерсти. Казары представляли собой помесь людей и степных волков, а не сованских, отчего у многих шерсть была пятнистой или полосатой. В одинаковой мере наличествовали черные, коричневые, янтарные, серые и рыжие масти. Но было что-то и от людей: у самок грудь была прикрыта – впрочем, это единственное, что отличало их от самцов. Если их что-то и объединяло, так это преклонный возраст: у многих на мордах проступала седина.

Признаюсь, я мало что понимала из происходящего. Казари, естественный язык казаров – в отличие от казаршпрек, гибридного языка, на котором они разговаривали с людьми, – представлял собой причудливое сочетание людских звуков и утробного, разнотонного рычания, чего и следовало ожидать от существ, сочетающих в себе людей и степных волков. Грубое, устрашающее наречие, одним своим звучанием порождавшее смятение в душе.

В течение часа мы наблюдали, как казары говорили, перекрикивались, указывая друг на друга и на нас. Затем в зале появились хьернкригеры, и Данай коротко пояснила, что речь зашла о схватке в Спирит-рад. Впервые за все время казары почтительно замолчали, и даже я поняла, что хьернкригер пользовались уважением.

– Они выступили с докладом, – сказала вполголоса Данаи, когда замолчали хьернкригер. – Исходя из того, что вы мне рассказывали.

– Где родичи Кимати? – спросил Вонвальт.

Данаи украдкой кивнула на одну из групп, занимающих нижний ярус, в поясах причудливой расцветки из оранжевого, черного и коричневого. Примечательные сами по себе, казары эти были примечательно богаты – судя по их кольцам, браслетам и ожерельям с драгоценными камнями. По всему было видно, что в Казарад они пользовались авторитетом.

– Династия Вестерайх, – сообщила Данаи.

– А кто из… – начал было Вонвальт, но Данаи шикнула на него. Спор разгорелся с новой силой, и на сей раз жарче прежнего, поскольку перешел в религиозную сферу.

В какой-то момент что-то изменилось, и голоса смолкли. В зале появился еще один казар, престарелый волколюд – или скорее волколюдица, если это различие имело значение, – с седой шерстью, в поношенной мантии, перехваченной выцветшим желтым поясом, тяжело опираясь на черную лакированную трость.

– Это Старшая Дознавательница, – сказала нам Данаи. – Говорите прямо и откровенно. Я буду переводить, хоть она немного и понимает по-саксански.

– Позвольте мне говорить, – обратился Вонвальт к нам с фон Остерлен, как будто у нас был иной выбор.

Дознавательница о чем-то спросила Данаи на своем утробном наречии. Я затаила дыхание.

Данаи наклонилась к Вонвальту.

– Она спрашивает, с какой целью вы прибыли сюда.

– Просить о помощи, – ответил Вонвальт.

Если я ждала проникновенных речей, то, очевидно, напрасно.

Данаи старательно перевела его слова на казаршпрек. По залу прокатился гул, но Старшая Дознавательница явно пользовалась уважением, и стоило ей поднять руку, как воцарилось молчание.

– Помощи в чем? – спросила Данаи и добавила вполголоса: – Вам следовало ожидать этого.

– В защите Киарай от уничтожения.

Данаи посмотрела на него с опаской и перевела. На этот раз казары отреагировали предсказуемо, и даже Дознавательнице пришлось несколько раз рявкнуть, чтобы добиться тишины.

– Что это значит? – перевела Данаи вопрос.

– Судьбы наших народов тесно переплетены. И так было испокон веков. С тех пор как Вален Саксанский пригласил Залисана стать Императорским Стражем, с тех пор как Аутун стал символом Хаугенатов, с тех пор как мы вместе освоили те редкие магические знания, предложенные миром, – с тех пор у нас, племени людей и племени волков, общая Судьба со всеми ее превратностями. Преуспеваем мы – преуспеете и вы. А когда угаснет наша звезда, померкнет и звезда Киарай.

Вонвальт выдержал паузу, чтобы Данаи перевела его проникновенную речь в неблагозвучный поток слов на казаршпрек.

– Вам известно, что саварские храмовники задались целью расширить южные границы Империи. Хоть долгое время их главной заботой оставались коренные народы саэков, я знаю, они обратили свой взор на северные поселения казаров. Тот факт, что их действия не получили одобрения от Императора, мало вас утешит, но это так.

За последние несколько месяцев во главе храмовников встал человек по имени Бартоломью Клавер. Клавер – злодей. Он представляет угрозу естественному порядку вещей. Этот человек преследует две цели: во-первых – занять Имперский трон, и он пойдет на все, чтобы достичь этого. Во-вторых, он стремится стать единственным хранителем и практиком древних знаний.

Клавер близок к достижению первой из своих целей. И если это уже произошло, то мы полагаем, что он поведет войско храмовников на север, прорубаясь сквозь армии, что встанут у него на пути между Пограничьем и Залом Одиночества в Сове. Эти армии малочисленны и не готовы к магическим ударам, что обрушатся на них. Так и было задумано: Клавер многие месяцы трудился над тем, чтобы отборные войска Империи завязли вдоль реки Ковы.

Мне выпало собрать все силы, какие только возможно, чтобы дать ему отпор. Есть некоторые успехи на севере Империи. Но этого по-прежнему недостаточно.

Вонвальт чуть помедлил, чтобы Данаи успела перевести. Но, судя по тишине в зале, непохоже было, что кто-то из членов совета, даже самые упертые, попытается прервать его.

– Я должен принести вам извинения и делаю это с готовностью и от чистого сердца. Мы явились в ваш великий город за помощью, но принесли с собой смерть и ужас. Убиты почтенные и мудрейшие члены Спирит-рад, и, хоть они погибли от руки Клавера, это я создал обстоятельства, навлекшие на них беду. Но это наглядно показало, сколь опасен Бартоломью Клавер и какую угрозу он несет вашему народу.

При этих словах я все же взглянула на Вонвальта с сомнением: зачастую он переоценивал способность окружающих принимать то, что он сам считал логически обоснованным и неизбежным.

– Вы слышали от своих Хьернкригеров о гнусных деяниях Клавера в Спирит-рад. Мы трое обязаны им жизнью. И, надеюсь, я смогу отплатить вам этим предостережением. Вам следует ударить на север. В Сове разброд, силы хаоса одерживают верх. Я обратился к Спирит-рад лишь затем, чтобы донести весть до Императорского Стража и передать вам его совет, ведь, насколько я понимаю, он мудр и почитаем. Решительный удар с юга в сочетании с натиском с севера еще может уберечь тысячи жизней, людей и казаров.

Я смиренно прошу Казарад о помощи и с готовностью отвечу на ваши вопросы, если таковые возникнут.

Данаи перевела его слова. Дознавательница хранила молчание. И в зале никто не подал голоса.

Очевидно, такого никто не ожидал.

Наконец Дознавательница что-то сказала Данаи, и та повернулась к нам.

– Вопросов нет. Сейчас вам лучше уйти. Пойдемте.

* * *

Несколько часов мы дожидались в аванзале, пока совет придет к решению. Порой дискуссия принимала поистине ожесточенный характер, и мне представлялось, каких острых вопросов они касались в эти минуты. Временами в зале, наоборот, воцарялась тревожная тишина. В конце концов к нам вышла Данаи и сказала, что мы можем идти.

– Что это значит? Это хороший знак? – спросил Вонвальт с несвойственным для него беспокойством.

Данаи пожала плечами.

– Честно, сама не знаю. Но, полагаю, если бы вас хотели непременно казнить, то уже взяли бы под стражу.

Нас вывели наружу, и мы снова оказались перед ступенями из красного камня.

– Я сделала все, что было в моих силах. Они закончат еще не скоро, им захочется выслушать все мнения и досконально все обговорить. Редко какой из домов отказывается от предоставленного слова, даже если это ничего не добавит к сути. – Она кивнула на город у подножия пирамиды: – Дожидаться можно и с удобствами.

Мы прошли по улицам Порт-Талаки и вернулись в резиденцию Данаи. Нам предложили фруктов, а также немного мяса и охлажденного травяного чая, хотя аппетита ни у кого не было. И все же во мне окрепла надежда, что нам удастся покинуть Киарай живыми. Даже если бы ничего больше не добились, я была бы счастлива такому исходу.

Данаи оказалась права, и до конца дня мы не получили никаких известий. Слуги наведались в дом сэра Анцо и принесли наши вещи. Данаи раздобыла для нас лошадей и совершила кое-какие приготовления, чтобы мы могли покинуть город.

Это был долгий, жаркий день. В иных обстоятельствах мы бы отправились осмотреть город, насладиться его видами. Но, при всей дипломатической осмотрительности Данаи, не было сомнений, что нас держали под домашним арестом.

Мне хотелось поговорить с Вонвальтом, вернуться к нашему утреннему разговору. Но Вонвальту было ненавистно состояние неосведомленности, поэтому он потребовал от Данаи обучить его основам казаршпрек. Однако у Данаи не было времени, и она перепоручила это слуге, который свободно говорил на обоих языках. Я с сочувствием глядела, как бедолага направился со стопкой книг в покои Вонвальта.

В конечном счете остаток дня я провела с фон Остерлен. Мы расположились, как и с Вонвальтом утром, на балконе и, хоть его горечь не пришлась мне по вкусу, выпили еще немного кафе. Я как будто начинала понимать прелесть этого напитка, который можно было потягивать на протяжении часа.

– Что думаете? – спросила я фон Остерлен.

Храмовница выглядела весьма эффектно в своем киртле: шелк переливался на солнце и гармонировал с ее оливковой кожей и черными волосами. Я же в своем наряде выглядела скорее восково-бледной – или могла бы выглядеть, если б моя кожа докрасна не обгорела на солнце.

Фон Остерлен на меня не смотрела. Прищурив глаза, она осматривала город, как инженер осматривает вражеские укрепления. Даже в такой непринужденной обстановке мне было не по себе рядом с ней. У нее был тяжелый характер, выкованный в горнилах Пограничья и чуждый добродушию и радости.

– Не думаю, что нас убьют, но сомневаюсь, что нам дадут этих «гласфлактекраг», или как их там.

– Кажется, вы правильно произносите.

– Хм, пожалуй, предоставлю это сэру Конраду.

– У него чуткий слух. Он быстро освоится с их языком.

Теперь фон Остерлен все-таки посмотрела на меня. Мои слова как будто позабавили ее.

– Ты о нем высокого мнения, не так ли?

– А разве можно иначе? Что бы я к нему ни чувствовала – а я испытываю к нему множество чувств, часто противоречивых, – невозможно отрицать, что он выдающийся человек.

Храмовница вновь устремила взгляд на город.

– Думаю, сэр Конрад во многом хороший человек. Но он вытравил из себя все то, что делает его хорошим. Вытянул, как яд из раны, – в ее голосе сквозила горечь. – Но я не хочу делать вид, будто есть иной способ действий, который позволил бы нам уберечь наши добродетели.

– Его нет, – согласилась я, как бы тяжело это ни было. Произнося это вслух, мы все равно что признавали поражение.

– Лучше очернить душу, но остановить Клавера. Мне это не нравится, но один лишь исход имеет значение. Однако эта история с уродцами вызывает у меня отвращение. Сэр Анцо… – она покачала головой. – Люди вроде него делают мир только хуже.

– Это так, – я сделала маленький глоток кафе. – Теперь он мертв.

На этот раз фон Остерлен посмотрела мне прямо в глаза. Вид у нее был озлобленный, и я почувствовала, что мы добрались до истинной причины ее беспокойства.

– В самом деле мертв?

– Что вы имеете в виду? – спросила я уклончиво.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Он мертв? Разве кто-нибудь умирает по-настоящему? Или нам суждено вечность маяться в адских мирах, оставленными на милость непостижимых сущностей? Неужели вся наша жизнь сводится к этому? И все это… – она жестом обвела городской пейзаж, – бессмысленно.

Я вздохнула, тяжело и протяжно.

– Я не знаю.

– Не надо так говорить, – вдруг разозлилась фон Остерлен. – Князь тьмы, Хелена! Ты словно земное воплощение святого Креуса. Видения, общение с демонами и ангелами, разговоры о… Нема, о «течениях времени»… союзы с язычниками! Ты разбираешься во всем этом лучше самого сэра Конрада, и не пытайся убедить меня в обратном. Твои видения, эти… – она всплеснула руками, – встречи с Эграксом! Ты разговариваешь с треклятыми богами, девочка! Так что нечего тут болтать, будто ты не знаешь!

Потрясенная ее словами, я молчала. Мне еще не доводилось видеть фон Остерлен такой гневной. Храмовница отвела взгляд, мгновенно устыдившись этой вспышки. Она закусила губу и долго глядела куда-то вдаль. В конце концов она поднялась.

– Я ухожу, – проговорила она.

– Стойте, Северина, прошу вас. – Я тоже вскочила и ухватила ее за предплечье.

Словно повинуясь инстинкту, фон Остерлен развернулась, и на миг мне показалось, что она ударит меня. Вместо этого она сделала глубокий вдох и как будто совладала с собой.

Я выпустила ее руку.

– Пожалуйста. У нас и без того много трудностей. Не будем создавать их еще и друг другу.

Она вздохнула и растерла лицо ладонями. Затем снова села.

– Прости, Хелена, – произнесла она тихо. – Я не в себе.

Я отмахнулась, смущенная тем, что вынуждена принимать извинения.

– То, через что нам довелось пройти, способно сломить даже самый крепкий дух.

Фон Остерлен горько усмехнулась.

– Я маркграфиня, ветеран. Под моим началом тысячи воинов. Я должна быть в состоянии совладать с собой. И ты, девочка вдвое младше меня и вдвое добродетельней. Не стоит меня оправдывать.

Именно это и было у меня на уме, но я удержалась.

– Не будем зацикливаться на этом.

Мои слова оказались уместными.

– Всю свою жизнь, ну или значительную ее часть, я сражаюсь против саэков. Защищаю паломников. Управляю землями Пограничья. Я поклоняюсь Имперским богам и верна Неманской церкви. Двадцать лет я служу мечом Аутуну, – она горько вздохнула. – А теперь оказывается, что моя жизнь прошла впустую. Мы молимся богам, которым до нас нет дела. Почитаем святых, которые и не святы вовсе. Все то, чему мы поклоняемся, было недостойно поклонения. Веками мы взывали к ним в слепом невежестве, как неразумные дети. Мы выдумывали сказки и притчи, сплетали истории из ничего, а потом воспринимали их как непреложную истину, – она взглянула на меня, и я прочла в ее глазах усталость и злость разочарования, исходящего от нее, как жар – от солнца Киарай. – Все, что я делала с малых лет, я делала во имя Немы. А ей не было никакого дела. Если молитва и бывала услышанной, это не более чем случайность. Дурацкое совпадение, – она стиснула кулаки. – Мы убивали и калечили тысячи людей во имя богини, которой нет до нас дела.

– Не думаю, что богам нет до нас дела, – тихо сказала я.

Фон Остерлен посмотрела на меня, скрестив руки.

– А что ты думаешь?

– Что они не боги.

– Они обладают силой богов. И вмешиваются в дела людей.

– Да, изредка. Но их бесполезно молить о милости. Боги своенравны, – я пожала плечами. – Вы сами это утверждали. Нет разницы между услышанной молитвой и простым совпадением.

– Если не говорить о содействии.

– О содействии, к которому они неспособны. Во всяком случае, не в том смысле, – я устремила взгляд к горизонту. – Я даже не уверена, слышат ли они наши молитвы. В том смысле, как это представляет церковь.

Храмовница поднялась и встала у каменной балюстрады.

– Знаешь, что страшит меня больше всего, Хелена? Что в загробной жизни нет… морального разделения, когда добрые возносятся на небо, а злые низвергаются в преисподнюю. Что, если все происходит… в случайном порядке? Пространство хаоса, куда душа отправляется не по какой-то причине, а в отсутствие причины. Место, куда мы попадаем независимо от того, кем являлись, будучи людьми… просто так. Пожалуй, я бы предпочла абсолютное ничто. Ты можешь себе это представить?

– Мне не нужно это представлять. И вам тоже. Мы там были.

– Да, были, – проговорила фон Остерлен. – Мы сами, но не наши души.

Вновь повисло молчание, заполнявшееся лишь городским шумом.

– Прежде у меня были схожие мысли, – проговорила я. – Схожие чувства. Как будто… почва уходит из-под ног. Теперь я стараюсь смотреть на вещи так же, как видит их сэр Конрад. Мы делаем все это, открываем перед собой эти истины, чтобы простые люди жили и не знали войн. Сберечь столько жизней, сколько получится. Дело не в сохранении Империи, а в сохранении людей, что составляют ее.

– Сберечь людей, чтобы они могли умереть и их души стали игрушками в руках неизвестно кого. Быть может, богов и нет, Хелена, но демоны определенно существуют.

Я не знала, что сказать. У меня не было ответа – по крайней мере, такого, который я могла бы дать, помимо уже озвученных ею мыслей.

– У меня нет точного ответа. Но одно я знаю.

– И что же?

– Если постоянно раздумывать над этим, сойдешь с ума.

Она фыркнула.

– Да. С этим трудно спорить.

Храмовница вздохнула и некоторое время смотрела на город. Я поняла, что продолжать этот разговор она не намерена.

– Приму ванну, – сказала она. – Увидимся за ужином.

– Увидимся, – ответила я, и фон Остерлен ушла.

Я просидела остаток вечера на балконе, в молчании, наедине с собственными мыслями, потягивая кафе и глядя, как солнце медленно заходит над Киарай.

* * *

В ту ночь мне приснилось, будто я проснулась в Спящем городе. За окном маршировали колонны солдат-демонов. Их сапоги ритмично чеканили шаги по брусчатке. Безумолчно трубили рога, и звук их походил на низкий гортанный зов.

В чертоге на каменной плите неистово совокуплялась обнаженная пара.

Вонвальт.

И я.

Со смешанным чувством очарования и ужаса я смотрела, как он навис над моим телом. Но если он, казалось, двигался механически и без удовольствия, и лицо его искажала гримаса боли, то вторая «я» театрально извивалась и стонала.

Где-то в чертоге капала вода. Кап-кап-кап, непрерывно.

Я решила подойти ближе, не обращая внимания на марш за окном. Тогда мне бросились в глаза некоторые странности. Тело и волосы женщины были не того цвета. Другая «я» была крупнее, а ее кожа – грубой и мозолистой от долгого ношения тяжелых доспехов.

Та вторая повернулась ко мне. Вонвальт продолжал натужно пыхтеть, как олень во время гона, и как будто даже не замечал меня.

– Здравствуй, Хелена, – проговорила женщина.

Затем она со смехом сорвала мое лицо и отшвырнула в стену, где оно и прилипло, точно мокрая бумага.

Это была фон Остерлен.

Я потянулась дрожащими пальцами к собственному лицу и обнаружила, что оно срезано.

Фон Остерлен улыбнулась, после чего из ее рта хлынула струя кровавой рвоты и ударила мне в лицо.

Когда я проснулась, уже брезжил рассвет.

Я осторожно ощупала лицо, и оно, конечно же, было в порядке.

Остаток ночи прошел без сна.