Мы постояли ещё пару минут, пока я собиралась с духом, чтобы шагнуть на мостик – словно дух можно просто собрать как грибы в корзину: пару приседаний – и готово.

В итоге я поняла, что сколько ни стой, смелости мне это не прибавит. Думаю, с мамой было точно так же, иначе она бы не отправилась в кругосветное путешествие на поиски ведьм. Нужно было действовать: как когда я прыгала в озеро следом за Джерм. Нужно было решиться. Собралась я с духом или нет – но я должна ступить на мостик и пойти по нему.

Я сняла рюкзак и заменила батарейки в фонарике. Когда я вешала его назад на шею, пальцы у меня дрожали,

Эбб с печальным видом смотрел на меня. Мне ужасно хотелось пожать ему руку или обнять, но это было невозможно.

– Если бы ещё я сама верила, что у меня получится, – сказала я.

– Мне кажется, ты сможешь справиться с ведьмой, – отозвался Эбб.

– Почему ты так думаешь? – спросила я в надежде, что его слова придадут мне уверенности, но в глубине души знала, что этого не будет.

Он недолго поразмыслил:

– Потому что ты подарила мне надежду. А это многое значит.

Я смущённо сглотнула:

– Если я не вернусь, поскорей отправляйся в мир иной.

Он кивнул:

– Ты вернёшься. Ты не из тех, кто проигрывает, Роузи Оукс.

– Спасибо, Эбб.

– Я буду ждать здесь столько, сколько смогу.

Я кивнула:

– Хорошо.

Я сделала глубокий вдох.

Повернулась к мостику.

И сделала шаг.

Когда узкая дорожка, протянутая над расщелиной, закачалась у меня под ногами, мой желудок ухнул в пятки, но я продолжала шагать, боясь обернуться на Эбба и потерять равновесие и боясь посмотреть вниз.

«Думай о ней как о тропе к дому Джерм, солнышко, – уговаривала я себя. – Она такая же узкая». Но затем я вспомнила, сколько раз я спотыкалась на той дорожке или врезалась на велосипеде в дерево, и решила подумать о чём-то другом.

Я не сводила глаз с кокона, ожидая, что в любой момент из него выпрыгнет Воровка Памяти или нашлёт на меня своих мотыльков. Но всё было тихо, хотя в нём и продолжал мерцать огонёк.

Мостик заканчивался подобием площадки, огораживающей кокон. Она тоже была свита из шёлковых нитей, и поначалу я испугалась, что она не выдержит моего веса, но, наступив на неё для пробы, я убедилась в её прочности. Взобравшись на площадку, я с облегчением обернулась на расщелину. Далеко позади – так далеко, что он казался крошечным, – Эбб помахал мне рукой. Я помахала в ответ.

После чего сняла с шеи и включила фонарик.

К дыре в стене кокона, что, по всей видимости, служила входом, вели три шёлковые ступени.

Я медленно поднялась по ним и, бросив прощальный взгляд на Эбба, вошла внутрь.

Внутри кокон выглядел совсем не как кокон и напоминал интерьер старого особняка, где остановилось время. На верхние этажи вела закругляющаяся лестница с резными перилами. Внизу была гостиная с обеденным столом, подсвеченная язычками пламени в угловом камине, полка которого была заставлена чёрно-белыми фотографиями людей разных эпох. В другом углу граммофон играл старую джазовую мелодию. Всё – фотографии, полка, граммофон, обеденный стол и стулья – было покрыто паутиной.

Пока я стояла и всё это рассматривала, мелодия закончилась и граммофон запищал и затрещал, оповещая, что его пора выключить. А потом я услышала кое-что ещё.

Тихое, почти неразличимое поначалу, но с каждой секундой становящееся всё отчетливее поскрипывание половиц на втором этаже.

Крепко держа фонарик, я направила его на потолок, и между балками замелькала Кроха. Спустившись, она уселась на спинку стула и раздражённо клюнула прилипшую к лапкам паутину. Даже она выглядела испуганной.

Я указала лучом на лестницу, и она перелетела туда и зависла над нижней ступенькой.

Вместе мы стали подниматься.

Поскрипывание стихло.

Лестница вышла в длинный коридор с комнатами по бокам.

Проходя мимо, я заглядывала в каждую, и все они тоже казались старомодными и заброшенными: игрушки, комоды, кровати и пятнистые шторы покрывал толстый слой паутины и пыли. Окна – по сути, просто отверстия без стёкол – затянутые шёлковыми нитями, подчёркивали гнетущую, замкнутую атмосферу.

Дойдя до последней комнаты в конце коридора, я, убедившись, что внутри никого нет, подошла к маленькому окошку. Судя по её расположению, именно здесь горел огонёк, который привлёк наше внимание снаружи, но сейчас здесь царил полумрак. Эбб, видимо, улетел, потому что я не увидела его на краю расщелины у начала моста.

А затем я снова это услышала.

Скрип, скрип, скрип. Прямо у меня за спиной.

Я повернулась – и обнаружила за открытой дверью кресло-качалку.

И в нём сидела женщина.

Тоже покрытая паутиной, она не шевелилась, будто окаменела. Её лицо было не молодым и не старым, не красивым и не уродливым. Облачённая в фиолетовые одежды, она казалась не пугающей до смерти, как в последнюю нашу встречу, когда она тянулась ко мне, чтобы проклясть, а… потерянной. На коленях у неё что-то лежало, прикрытое пледом. Её лицо было искажено в муке, а пальцы постоянно дёргались, хватались за воздух, словно ловили невидимых комаров.

– Ты пришла, чтобы что-то у меня забрать, – сказала Воровка Памяти.

Кроха, облетев комнату, села мне на плечо и трижды щёлкнула клювом – то ли от страха, то ли о чём-то предупреждая. Я надеялась, что её присутствие придаст мне смелости, но она была слишком взволнованна.

– Я пришла за тем, что принадлежит моей маме, – сказала я.

Воровка Памяти слегка нахмурилась и, опустив взгляд на свои колени, сдвинула плед в сторону. У меня мурашки побежали по коже, когда она узловатыми пальцами схватилась за металлическую клетку, внутри которой мельтешили сотни крошечных фиолетовых, голубых, жёлтых, розовых и оранжевых мотыльков. Я откуда-то знала, что это воспоминания моей мамы.

– Я впервые их просмотрела, – сказала Воровка Памяти. – Я столько их украла – миллионы, миллиарды, – что до воспоминаний даже самых интересных людей не доходили руки. Хотя мне стоило их просмотреть, признаю. Тогда бы я узнала о тебе прежде, чем ты обрела взор. – Она вздохнула, глухо и протяжно. – Чудные воспоминания. В них столько любви, столько отваги. Твои дни рождения, главные события твоей жизни – они все здесь. – Она повела рукой, будто хотела охватить весь мир. – Может, я успела просмотреть лишь малую часть всех воспоминаний из моей коллекции, но каждое из них мне очень дорого. И боюсь, я не смогу вернуть тебе эти. – Она выглядела такой несчастной и ранимой – полная противоположность жестокой ведьме из моих фантазий. – Ты проделала долгий путь со своим маленьким другом. – Воровка Памяти кивнула Крохе. – Но всё зря. Детям не по силам победить ведьм, что бы ни писали в сказках. Как и маленькой очаровательной птичке. – Она встала и нахмурилась. – Я знаю, что ты чувствуешь. Ты не хочешь потерять то, что тебе дорого, боишься отпустить это. Но лишь я могу сохранить прошлое, Роузи. Ты – нет.

Я запаниковала, потому что поняла: её не волновало, что я её нашла, и она совсем не боялась Крохи. Может, Воровка Памяти и казалась слабой, но испуганной она совершенно не выглядела.

Её взгляд метнулся к полу, и это стало единственным мне предупреждением. Я опустила глаза – и вскрикнула.

За время нашего разговора в комнату успели заползти тысячи мотыльков. Они покрыли весь пол и – незаметно для меня – мои ноги.

Взвизгнув, я попятилась и, схватив фонарик, посветила им на себя.

Кроха спикировала к моим ногам, но мотыльки тут же её окружили и облепили так, что она успела только раз взмахнуть крыльями, прежде чем упала на пол. Она забилась в попытке взлететь, но мотыльки уже навалились ей на спину, клюв и хвост.

А мою руку обхватили холодные пальцы, Воровка Памяти выдернула фонарик из моей ладони, бросилась к окошку и швырнула его в расщелину.

Я с ужасом смотрела, как Кроха, борясь с мотыльками, пару раз моргнула – и исчезла. Снизу донёсся знакомый гул одновременно взлетающих миллионов мотыльков.

Я нашла взглядом клетку с мамиными воспоминаниями, сейчас лежащую на полу рядом с креслом-качалкой, и метнулась к ней, но Воровка Памяти среагировала молниеносно: встав у меня на пути, она покачала головой и снова схватила мою руку своими узловатыми пальцами. И хотя она производила впечатление слабой женщины, хватка у неё была железной.

– Похоже, моя дорогая, после всех трудов тебя ждёт великое разочарование. Ведьм нельзя убить. Тебе наверняка это говорили, но ты всё равно пришла. Ты правильно поступила, когда сожгла той ночью свои истории. О да, мне об этом известно. В этом мире нет магии, о которой стоило бы рассказывать. По крайней мере, той, которой бы тебе хотелось обладать.

Она подняла свободную руку, и мотыльки начали взлетать и садиться на меня. И как я ни пыталась их с себя стряхнуть, они быстро облепили меня всю с ног до головы, засыпав пыльцой со своих переливающихся крылышек.

Всё произошло очень быстро. По моей руке разлился ледяной холод, и под действием проклятья ведьмы воспоминания начали меня покидать, и не по одному, а целым потоком – так, что я едва успевала увидеть их напоследок:

Мама сидит у окна и говорит: «Он плавает где-то там и ждёт меня».

Мама в образе девочки в туманных руках пастуха облаков.

Мама и папа на фотографии, висящей на чердаке, смотрят друг на друга с такой любовью в глазах.

ДиКван Дэниэлс ест грязь во втором классе.

Я рассказываю Джерм историю по телефону, чтобы она скорее заснула.

Мы с Джерм бежим наперегонки по двору.

Джерм сидит у двери в первый день в детском саду.

Джерм впервые в жизни подвела глаза.

Мы с Эббом сидим на обрыве и смотрим на океан.

Гомер Ханикатт говорит: «Только ведьмы могут заставить тебя поверить, будто в мире больше тьмы, чем света».

Столько воспоминаний поблекло и исчезло у меня на глазах! Я чувствовала, как по щекам текут слёзы, пока я смотрела, как они обращались в разноцветную пыльцу, которую ловили себе на крылья порхающие вокруг меня мотыльки.

А потом я уже не могла вспомнить, почему плачу.

А потом мотыльки подхватили меня как на живом летающем матрасе и понесли по коридорам кокона.

А потом я перестала обращать хоть на что-то внимание.