Дождавшись, когда все заснут – даже Джерм, – я села сочинять, но слова не шли. Я жевала кончик карандаша, смотрела на чистый лист бумаги и думала о «Доритос [11]», и о том, где сейчас может быть Воровка Памяти, и обо всём на свете – кроме сюжета для своей истории. Какая история могла ранить ведьму? Она должна быть простой, но включать в себя всё самое важное о ведьмах – всё, что я, думая о них, чувствовала. Правдивой, но в то же время выдуманной – именно такие я люблю больше всего. Не знаю почему, но мне на ум пришли птицы – они такие маленькие и слабые, но при этом их способность летать – это особый дар, которым никто больше не обладает. Как ни странно, но писать о ведьмах оказалось намного проще, когда я решила писать о них как о птицах.

Я коснулась кончиком карандаша бумаги – и слова полились одно за другим.

«Когда-то давно в одном чудесном мире жили-были тысячи и тысячи птиц всех цветов и видов: кардиналы и попугаи, павлины и множество других, о которых вы никогда не слышали. Но порой в этом мире змеи крали птенцов по ночам, кошки ловили хороших птиц, добрые птицы заболевали и падали с неба, стервятники иногда брали верх, а мамы-птицы, бывало, забывали любить своих птенцов.

Но хотя в этом мире хватало ужасных птиц и ужасных событий, в нём также были птицы, вьющие гнёзда из прекрасных раковин, и птицы, любой ценой защищающие своих птенцов и друзей от барсуков, гремучих змей и енотов, и птицы, поющие даже в клетках. А самое главное, что все птицы – даже самые нелюбимые и недооценённые – умели летать. Любая из них могла рассказать, чем пахнут черви и как ориентироваться по созвездиям. Любая могла услышать кузнечика через два двора от него, и у любой из них было множество ипостасей.

Суть в том, что, хотя в мире птиц было много плохого, в нём также было и много хорошего.

И в этом мире жила маленькая синяя птичка, почти не чирикающая в компании незнакомых птиц и порой в своей неуклюжести влетавшая прямо в стволы деревьев. Её пёрышки были грязными и неопрятными, а её мама никогда не приносила ей червей, и поэтому она всегда была немного голодна – пока эта маленькая синяя птичка не решила, что проглотит всю тьму мира, поймает её своим клювиком и склюёт всю до конца. Никому раньше и в голову ничего подобного не приходило, поэтому никто до неё не пытался это сделать (многие птицы вообще считали это невозможным).

Ей было трудно и не хватало уверенности в себе, но маленькая синяя птичка всё равно попыталась – и у неё получилось! Она съела всю тьму, сделав мир птиц лучше.

И отныне с хорошими птицами не происходило ничего плохого».

Я пробежала глазами исписанный лист, и меня охватило знакомое чувство чего-то правдивого и одновременно выдуманного. Не знаю, почему вдруг стало так хорошо на душе. Возможно, пастух облаков был прав: придумывая истории, мы заполняли пустоту в мире, что в каком-то смысле противоположно тому, что делали ведьмы.

Я не знала, та ли это история и как это вообще работает: она тоже будет оставлять после себя красочный след, как мамины стрелы, или нечто иное? Я не знала, как превратить её в кинжал или меч. Но уже одно то, что я её написала, вселило в меня надежду.

Я прокралась мимо Джерм в гостиную, где на диване спала моя мама. Не так-то просто пройти через трейлер, в котором спят шесть человек, никого не разбудив, но в чём я всегда была мастером, так это в умении вести себя бесшумно. Натянув пальто, шапку и варежки, я вышла под безлунное небо и, ёжась от холода, зашагала к сараю.

Мне бы сейчас очень пригодился мой верный фонарик, но он остался вместе с велосипедом дома. Поэтому искать пришлось на ощупь. Бензопила обнаружилась в углу рядом с газонокосилкой. Я даже не смогла её поднять, да и сама идея воспользоваться ею не вызывала у меня энтузиазма. Думаю, причина была в наклейке с крупной надписью: «Осторожно» и изображением человека, случайно отрезавшего себе обе руки. Всё же я вытащила её наружу, достала из кармана скотч и приклеила к бензопиле мою историю. И подождала. И подождала ещё. Следующие двадцать минут я провела в дрожащем ожидании чего-то магического – какой-нибудь вспышки света или красок.

Ничего не дождавшись, я попробовала (ЧТО?) с другими вещами, найденными в сарае: давно забытой шпагой, старой деревянной рогаткой Дэвида, отвёрткой (да, я хваталась за соломинки). Что бы я с ними ни делала, я не добилась ни малейшего проблеска магических цветов или света. К пиле я больше не притрагивалась, да и что-то подсказывало мне, что она точно не годится как оружие.

Я вспомнила строчки из «Руководства охотницы на ведьм»: «Оружие – такая же неотъемлемая часть охотницы на ведьм, как её ногти или зубы. Оно берёт начало в сердце и там же хранится».

Пастух облаков тоже сказал, что мне нужно оружие, которое будет ближе всего моему сердцу.

Но в этом сарае не было ничего, близкого моему сердцу. Все эти вещи не были моими. Мои остались дома.

И похоже, именно туда мне и нужно отправиться.

Так как у меня велосипеда не было, пришлось воспользоваться велосипедом Джерм. От усталости меня мотало из стороны в сторону по лесной тропе. Ориентироваться приходилось по памяти, потому что в темноте ничего невозможно было разобрать. Конечно, я боялась, что Воровка Памяти может меня где-нибудь подкараулить, но этот страх меркнул на фоне другого – что я не успею во всём разобраться.

В конце подъездной дороги я положила велосипед на землю и оглядела руины нашего дома. Хотя вся передняя стена дома обрушилась, каким-то чудом лампа в гостиной уцелела, и её тусклый свет слегка рассеивал ночную тьму.

Части дома не было, все окна оказались выбиты, крыша наполовину рухнула. По всему двору валялась мебель, одеяла и одежда. Лавируя между ними, я заметила несколько знакомых вещей: разбитую банку из-под печенья и одинокую мамину туфлю.

Стараясь не порезаться об осколки, я осторожно поднялась по ступенькам на крыльцо и подскочила от неожиданности, увидев Мокрого, сидящего в кресле в гостиной (в том самом, где раньше сидела Агата). Он не моргая смотрел на меня. Ещё один призрак плакал в конце коридора.

Удивительно, что какие-то вещи уцелели, а другие сломались или разбились. Так, стеклянная ваза как ни в чём не бывало стояла на кухонном столе, зато стулья расшвыряло по всей комнате. Вешалка в прихожей осталась невредимой, а шкаф в углу превратился в кучу обломков. И всё вокруг припорошило перьями и пухом из разорванных подушек.

Пробравшись к лестнице и проверяя каждую ступеньку, прежде чем встать на неё, я, стараясь шагать быстро, но осторожно, поднялась к себе.

Войдя в комнату, я проглотила вставший в горле ком: пол был покрыт листами из учебников и тетрадей. Аккуратно ступая по ним, я подошла к полке и убрала в карман то, ради чего пришла – серебряный свисток с гравировкой.

Мамина спальня выглядела ещё хуже, чем моя. Все её картины, личные вещи и напоминания о прошлом оказались уничтожены. Мой взгляд остановился на сваленных в кучу книгах, которые она снова и снова забирала из моей комнаты: «Там, где живут чудовища», «Рапунцель», «Гензель и Гретель». Подобрав «Там, где живут чудовища», я пролистала её, вспоминая, как какие-то считаные дни назад искала на этих страницах подсказки, как справиться с ведьмами.

И внезапно меня осенило, почему мама так дорожила этими книгами: они все были о потерянных детях.

У меня мурашки побежали по коже.

Я подумала… а что, если мама снова и снова перечитывала эти истории по той же причине, почему и я хваталась за книги со своей полки: чтобы заполнить пустоту и бороться с тьмой, забравшей у меня нечто важное. Чтобы напомнить себе – потому что её лишили воспоминаний, – что чудовищ можно победить, что герои, пусть даже выдуманные, одерживают верх. Возможно, истории делают нас сильнее потому, что они протягивают мосты к тому, чего мы лишились. Возможно, истории наделяют силой то, что было сломано.

– Тебя не должно здесь быть, – раздался голос сзади меня.

Я развернулась.

Парящий в дверном проёме Эбб выглядел как никогда тусклым и хмурым. Но затем его лицо озарила улыбка.

Мы сидели почти у самого обрыва и смотрели на море; я куталась в плед поверх пальто, а вот Эббу холод был нипочём. Розовая дымка сияла особенно ярко на фоне чёрного неба, и, любуясь ею, я подумала, что Эбб, пока его не призовёт та сторона, так и будет привязан к моему дому, даже если от него ничего не останется.

– То есть нам нужно найти оружие, которое ближе всего твоему сердцу, – сказал Эбб. – Должно же что-то найтись поблизости.

– Знаешь, моему сердцу не по нутру любое оружие, – сухо ответила я и, отклонившись, оперлась на руки. – Можешь представить меня с каким-то оружием в руках? Вот кусать людей я кусала.

Мы замолчали, и я вдруг засмущалась. Да, Эбб мёртв, и он старше меня, но мне всё равно стало неловко от мысли, что я сижу ночью с мальчиком наедине. Хотя его это, похоже, не беспокоило.

– Ты так и уедешь, не разобравшись?

– Видимо, придётся, – пожала плечами я.

– А ещё эта Ведьма Времени… – добавил Эбб, помрачнев.

– Я не могу представить, как оставлю маму и Джерм… – Я осеклась, потому что не смогла выразить словами свои чувства. – Мама уже обо мне забыла – а вдруг Джерм тоже меня забудет?

Эбб молча слушал.

– Мне бы так хотелось поклясться с ней, как в детстве, что мы всегда будем лучшими подругами, самыми близкими людьми во всём мире. Но такое нельзя обещать.

Эбб заглянул мне в глаза.

– Не думаю, что вы с ней когда-нибудь и правда расстанетесь. Может, тебе просто не стоит так крепко за неё держаться? – По его лицу было видно, что ему многое хочется сказать. – Прости, что навлёк на тебя всё это, что показал той ночью «Руководство» и мотыльков памяти. Для тебя всё было бы намного проще, если бы я этого не сделал.

Я обдумала его слова и помотала головой:

– Незримый мир полон страшных вещей, но он также полон и чудес, и он важнее всего, что я знала до этого. У меня такое чувство, что именно его я всегда искала, искала это понимание, что мир намного больше, чем то, что я вижу вокруг себя. Да, мне страшно, но я бы не согласилась ничего этого не знать.

Эбб потускнел, затем засиял и снова потускнел.

– И ты был прав насчёт моего папы, – после паузы сказала я. – Его больше нет.

Эбб с задумчивым видом отклонился назад:

– Даже со всей магией в мире некоторые вещи невозможно вернуть. Но, может, это правильно. Потому что нам не стоит знать, что ждёт нас там, наверху.

Я не нашлась, что на это ответить, и вместо этого призналась:

– Я просто не понимаю, почему именно я должна сражаться. Почему не кто-нибудь взрослее, сильнее и смелее меня?

Эбб долго не шевелился, а затем достал что-то из кармана и положил мне на ладонь. Только когда он убрал руку, я увидела, что это призрачный паук Фред.

Я пошевелила пальцами. Я совсем его не чувствовала, но тем не менее он сидел у меня на ладони: должно быть, по тому же принципу, как другие привидения могли сидеть в креслах и перемещаться между этажами – может, причина в неком изломе между реальным и нереальным. Но оно было столь хрупко и непостоянно, что когда я сдвинула руку слишком быстро, она прошла сквозь паучка.

– Он не сможет ничего сделать за тебя. Но вдруг, если почувствуешь себя одинокой, он придаст тебе смелости, – сказал Эбб. – По крайней мере, мне его компания всегда помогала. Он сказал, что не против пойти с тобой.

Я медленно подняла ладонь, и паучок, перебежав по моей руке, скользнул в карман моего пальто.

– А как же ты? – спросила я.

– Ведьмы охотятся не за мной, – напомнил он. – Он тебе нужнее.

Я помолчала, думая, слышит ли паучок в кармане пальто стук моего сердца, зачастившего вместе с озарением, что Эбб незаметно для меня стал моим другом – вторым после Джерм, – а мне вскоре предстоит уехать. Возможно, трудно не только взрослеть и меняться – не взрослеть и не меняться тоже не так-то просто. Даже для меня.

– Спасибо, Эбб. Когда всё закончится, и если мы ещё когда-нибудь увидимся, я его тебе верну.

Но он будто не слышал и как-то странно смотрел на меня.

– Оружие, близкое твоему сердцу, – медленно произнёс он. – Но тебя трудно представить с оружием. А если твоё оружие не похоже на оружие? Или это вообще не оружие? – И, не дождавшись, когда меня осенит, он спросил: – Чем ты обычно борешься с тьмой?

И тут до меня наконец дошло, к чему он клонит.

Я поднялась, Эбб тоже воспарил над землёй. Я помнила, где оставила велосипед перед нападением, но не была уверена, что он всё ещё там.

Но затем я увидела его на том же самом месте – на траве на обочине подъездной дороги. А к его рулю был прицеплен мой фонарик из «Гарри Поттера».

Сняв его, я несколько секунд смотрела на него, после чего подняла глаза на Эбба:

– Думаешь, сработает?

Он пожал плечами:

– Попытка не пытка.

В тишине ночи я обернула свою историю вокруг фонарика и закрепила её резинками, которые нашла в уцелевшем кухонном ящичке. Конечно, это не то же самое, что вышить платье, или разрисовать стрелы, или сплести сеть, но мне было всего одиннадцать, и под рукой больше ничего не оказалось.

Я включила фонарик, но ничего особенного не произошло – из него просто полился свет.

– Дай магии впитаться, – посоветовал Эбб.

И мы погрузились в ожидание.

Эбб неторопливо порхал по двору, потому что привидения никогда не спят, а я задремала, и мне приснились Воровка Памяти и Ведьма Времени, сидящие у костра и хохочущие над моим маленьким братом.

Меня разбудило рычание – какой-то силуэт с разинутой клыкастой пастью подбирался ко мне по лужайке.

Вскрикнув, я дёрнулась и – потому что вокруг было темно – инстинктивно схватилась за фонарик. Его луч пронзил тьму, на секунду высветив бешеного опоссума.

А затем произошло нечто странное. Из фонарика вылетело что-то маленькое и невероятно быстрое, как молния. Когда оно коснулось опоссума, тот зарычал, после чего взорвался облачком искр и исчез.

Загадочное нечто полетело назад ко мне, грациозно рассекая воздух крыльями из ярко-синего света. Не веря своим глазам, я смотрела, как светящаяся синяя птичка бесшумно опустилась на траву рядом со мной и, посмотрев на меня, тихонько пискнула.

Эбб стрелой метнулся через двор и остановился в паре футов от меня.

Я уставилась на него разинув рот. Его глаза тоже походили на блюдца.

Он перевёл взгляд на фонарик, а потом на синюю птичку рядом со мной.

И просиял.