Вина. Чувство стыда и сожаления за свой проступок.
Я никогда особо не задумывался над этим словом, но чувство вины, которое я испытываю из-за всего, что связано с Эвелиной, похоже на стремительно несущееся торнадо, которое разрушает всего, чего касается. А потом это ощущение усугубляется, поскольку я точно знаю, что, если бы мог вернуться назад во времени и начать все сначала – не стал бы ничего менять.
Не знать о ее существовании, отсутствовать в ее мире – гораздо большая трагедия, чем играть в нем незначительную роль.
Она любит меня.
Оналюбит меня.
Но она не знает, кто я такой на самом деле, и у меня нет ни малейших сомнений, что, стоит ей узнать правду, между нами все будет кончено.
И, черт возьми, это чертовски больно осознавать.
Я сбрасываю звонок Зика, воспользовавшись им как предлогом, чтобы ретироваться, прежде чем совершу какую-нибудь глупость, например, раскрою себя и буду умолять Эвелину о понимании, либо солгу, сказав, что не испытываю к ней никаких чувств. Она поставила меня в затруднительное положение, что мне чертовски не нравится, поэтому я просто сбежал.
Я торопливо шагаю по дорожке из желтого кирпича, небо над головой у меня серое и затянутое облаками, в воздухе витает запах первого снега, а под ногами хрустят опавшие листья и всякий мусор. Поскольку я не отрываю взгляда от экрана телефона, набирая сообщение Зику, что не могу сейчас ответить, то не замечаю стоящего впереди человека, пока на него не натыкаюсь.
Я спотыкаюсь, телефон вылетает у меня из рук, падает на землю и его экран покрывается трещинами.
–Вот дерьмо! – ругаюсь я, наклоняясь, чтобы его поднять. Когда я поднимаюсь, то вижу перед собой лицо Дороти.
– Значит, ты в курсе, – произносит она, высокомерно поджав губы.
Это не вопрос, и я морщу лоб, пытаясь понять, о чем, черт возьми, она говорит.В курсе чего? Что Эвелина хочет ее убить?
Она скрещивает руки на груди, постукивая ногтями по сгибу локтя.
– Как это типично для отца. Я всегда узнаю обо всем последней.
– Что? – спрашиваю я, стряхивая осколки стекла со своего телефона.
Она указывает рукой на коттедж.
– Я про теплицу.
Мои руки замирают на том месте, где я безуспешно пытаюсь починить свой телефон.
– О, – осторожно произношу я, чувствуя, как у меня сосет под ложечкой.Теплица? – Конечно. Ты хочешь сказать, что до сих пор о ней не знала?
– Знаешь, это так похоже на Эви – держать меня в неведении, – усмехается она. – Они с Нессой всегда старались не подпускать меня к своим делам, и ее бесит, что наш отец не поступает так же.
Мое сердце учащенно бьется, когда кусочки головоломки встают на свои места, образуя картину, о существовании которой я и не подозревал.
– Что ж, – я облизываю губы и оглядываюсь. – По крайней мере, теперь ты знаешь.
– Да, – вздыхает она. – Но это такой отстой, правда? Я имею в виду, кто захочет по доброй воле изучать растения?
У меня внутри все переворачивается, ее слова звучат в моей голове как мантра.
– И что именно ты будешь изучать?
– Очевидно, то, чем сейчас занимается Эви.
У меня немеют уши и пересыхает во рту.
Она наклоняет голову, подозрительно прищурившись, и я пытаюсь сохранять невозмутимый вид, но сомневаюсь, что у меня это получилось.
– Знаешь, – продолжает она, – я не хотела тебя отрывать. Можешь идти. Просто… забудь, что я тебе что-то говорила, ладно?
Она торопливо обходит меня, и я пропускаю ее, ощущая, как сердце у меня в груди колотится о ребра.
Шок сковывает меня, словно лед.
Эвелина – поставщик.
Твою мать!
Я разворачиваюсь и спешу к своей машине, дрожа всем телом. Прыгнув на сиденье, я все в том же оцепенении покидаю территорию поместья. Я не обращаю внимания на то, что происходит снаружи, и понятия не имею, помахал ли охранник на воротах мне на прощание. Я знаю лишь, что через три часа у меня назначена еженедельная встреча с Сетом в мотеле, и на этот раз мне действительно есть, что ему сказать.
Кое-что по-настоящему важное.
Потому что на этот раз я нашел нашего «парня». Вот только я не ожидал, что это будет она.
Мой разум работает на автопилоте, когда я проезжаю через Кинленд-Хайтс, сворачивая на задворки мотеля. Припарковавшись, я медлю с тем, чтобы выйти наружу. Вместо этого я сижу в машине, наблюдая, как мигают цифры на приборной панели, отсчитывая минуту за минутой, пока солнце не скрывается за горизонтом и не восходит луна, чтобы занять ее место.
При мысли о том, что мне придется сдать Эвелину, у меня к горлу подкатывает желчь, и я чувствую тошноту, словно меня укачивает на морских волнах. Я делаю глубокий вдох, упираясь локтями в руль и протирая глаза.
Что, черт возьми, мне делать?
Откинувшись на спинку стула, я начинаю мысленно перебирать все причины, по которым стал когда-то агентом. Чтобы сажать таких преступников, как она, за решетку. Это было моей целью с тех пор, как я достаточно повзрослел, чтобы понять, что эти люди лишили меня детства.
Моей семьи.
Моей невинности.
Это все, что я когда-либо знал, и хотя мои чувства к ней настолько сильны, что заглушают все остальное… они мне все еще в новинку. И моя ненависть к тому, что она собой олицетворяет, ничуть не ослабела.Ведь так?
Я прижимаю руку к груди, чтобы унять пульсирующую боль, которая ветвится, будто плющ, обвивая меня всего, без остатка, пока эта тяжесть не становится невыносимой. Мне не хочется этого делать, но в то же время я не знаю, смогу ли когда-нибудь снова посмотреть ей в глаза, не окунувшись в поток горьких воспоминаний из прошлого.
Выбор болезненный, оба варианта, словно гири, тянут меня в разные стороны, пока я не тресну напополам, и эти зазубренные осколки больше никогда не соединятся воедино.
От эмоций у меня стоит комок в горле, слезы застилают глаза. Я выдыхаю, пытаясь сбросить с себя бремя тоски.
В глубине души я знаю, что должен сделать.
Поэтому я выключаю мотор, открываю дверь и иду к мотелю, чтобы увидеться с Сетом.
Как и всегда.