Кладбище агломерации Квад[12] находится примерно в сорока пяти минутах езды от нашего дома, и каждое воскресенье после церковной мессы я обязательно туда езжу. Никто еще ни разу не пожелал составить мне компанию, и в целом меня это устраивает, поскольку никто не докучает мне своим присутствием, но в глубине души я испытываю отвращение от того, что никому, похоже, нет до этого никакого дела.
Когда Несса погибла, жизнь продолжилась, словно ее никогда и не было. Как будто Несса – это старая игрушка, выброшенная в мусорное ведро, о которой все забыли.
Обычно я высиживаю службу до конца, а затем уезжаю перед воскресным ужином в доме, но сегодня, видя Брейдена, сидящего через два прохода от меня, я остро захотела отвлечься.
Мне нужно было напомнить себе о собственных целях и о том,почему они для меня так важны.
Опавшие листья хрустят под моими ботинками, когда я бреду по кладбищу, усеянному надгробиями. Я останавливаюсь перед надгробием Нессы, серый мрамор которого потускнел от тонкого слоя грязи, и кладу к его подножию маленький букетик красных роз, купленный у уличного торговца.
– Привет, Несс, – бормочу я.
Протягивая руку, я провожу пальцами по выгравированным на камне буквам ее имени: Ванесса Эстер Уэстерли. Жаль, что я не могу стереть их вместе с грязью. Могила пустая; ее тело так и не нашли после «несчастного случая», в результате которого она погибла, но я все равно прихожу сюда, потому что памятник ее жизни почему-то заставляет меня почувствовать себя ближе к ней, чем в любом другом месте.
Я ощущаю свинцовую тяжесть в животе.
– Я скучаю по тебе, – шепчу я, оглядываясь по сторонам, прежде чем сесть. Трава холодная, но я устраиваюсь поудобнее, насколько это возможно, обхватываю руками колени и смотрю на ее надгробие.
Тоска комком подкатывает к моему горлу, мешая сглотнуть из-за нахлынувшей боли.
– Кого ты изображаешь? – смеется Несса, дергая верхушку моей остроконечной шляпы.
Я улыбаюсь ей, ощущая на своем лице еще липкую зеленую краску, и развожу руки в стороны.
– Ведьму!
Она улыбается, ее взгляд прикован к моему костюму. Я знаю, что он неказистый, но я сделала его сама и очень горжусь этим. У меня ушло на это несколько дней.
Она вопросительно упирает руки в бока.
– Ты добрая ведьма или злая?
Я наклоняю голову набок, не понимая ее вопроса.
– Что ты имеешь в виду?
– Как бы тебе объяснить… ты либо творишь злые чары против своих врагов, либо используешь свои силы во благо. Ну, знаешь, чтобы помогать людям, – она снова оглядывает меня с ног до головы. – Добрые ведьмы обычно носят белое. По крайней мере, так говорят.
Я хмурюсь и прикусываю изнутри губу, переваривая ее слова. Я и не задумывалась о том, какой ведьмой мне хочется стать. Честно говоря, я даже не знала, что могу выбирать. Меня охватывает смущение, и я задаюсь вопросом, не осудят ли меня окружающие, если я сделаю неправильный выбор.
Дороти хихикает, войдя в прихожую, а за ней по пятам следует наша мама.
– Она явно не из добрых ведьм. Ты только посмотри на нее.
Глаза Нессы сужаются, и у меня ноет сердце, когда я наблюдаю за тем, как мама, как обычно, кудахчет над Дороти, будто наседка, не обращая на меня ни малейшего внимания.
Я сплетаю пальцы в замок и переминаюсь с ноги на ногу, внезапно ощутив, что мой самодельный костюм выглядит глупо. Особенно рядом с нарядом Дороти, которая красуется в блестящем розовом бальном платье, с замысловатой серебряной короной на голове и волшебной палочкой с навершием в виде звезды в руке.
– Ух ты! Ты кто? – спрашиваю я, восхищаясь ее костюмом.
Улыбка Дороти становится еще шире, она кружится, и ткань платья переливается в свете ламп.
– Я сказочная принцесса, правда, мама?
Мама ласково смотрит на нее сверху вниз, осторожно проводя рукой идеально завитым волосам Дороти.
– Правильно, малышка, – она переводит взгляд на нас с Нессой. – Разве она не великолепна? Мы специально сшили для нее этот наряд.
Я так сильно сжимаю кулаки, что у меня болят пальцы.
– Господи, мам, – усмехается Несса.
– Глинда! – доносится из коридора голос отца. – Тащи сюда свою задницу. Быстро!
Улыбка исчезает с лица мамы, и она отворачивается, прежде чем бросить последний взгляд на Дороти.
– Я вернусь позже. Желаю вам хорошенько повеселиться, собирая сладости, хорошо? Помните, что я вам сказала.
Дороти с улыбкой кивает, и мама наклоняется, чтобы поцеловать ее в лоб, прежде чем развернуться и умчаться прочь.
Несса медленно выдыхает, а затем снова нацепляет на лицо улыбку и хлопает в ладоши.
– Ладно, пошли, пока все вкусное не растащили.
– Хороший костюм, Дороти, – шепчу я, подходя к ней и беря с кухонного стола черное ведро в форме котелка.
Она морщит нос, глядя поверх моего плеча на удаляющуюся Нессу.
– Я буду снаружи. Здесь воняет.
У меня щемит в груди, и я опускаю взгляд на пол.
Мне на плечо опускается чья-то рука, и я вновь вижу перед собой лицо Нессы.
– Знаешь? Я уверена, что ты добрая ведьма.
Я киваю, пытаясь сдержать вырывающиеся наружу рыдания. Я проглатываю их, глядя на пустой коридор, в котором исчезла Дороти. Если она считает себя лучше всех только потому, что ей восемь и она любимица мамы, то иначе как глупой ее не назвать.
У меня внутри шевелится какое-то темное и тяжелое чувство, от которого я вся горю. Добрые ведьмы помогают людям, но ей мне помогать не хочется. Да и вообще кому бы то ни было.
– Нет, – возражаю я, выпрямившись и уставившись в пустоту. – Я злая.
Это был последний Хэллоуин, когда я видела свою маму. Потом отец нас бросил, а она решила, что слишком хороша, чтобы растить детей в одиночку.
Позади меня раздаются шаги, и я вздрагиваю, вырываясь из омута воспоминаний.
Я прихожу каждое воскресенье на протяжении последних семи лет, но еще ни разуникто ко мне не присоединился. Никого не волновало, что я где-то пропадаю. Никогда.
Рядом со мной появляется Зик и садится рядом, скрестив ноги.
Я со вздохом поднимаю с земли упавший лист и принимаюсь крутить в руках.
– Что, даже не поздороваешься? – спрашивает он после минутного молчания.
Я пожимаю плечами, не отрывая взгляда от багрянца и золота, вращающихся в моей руке.
– Вот почему ты моя любимица, – вздыхает он, откидываясь на локти и вытягивая перед собой ноги. – Без балды.
Он достает из кармана зажигалку, вытаскивает из-за уха сигарету, прикуривает ее и выпускает в небо колечко дыма.
– Вот, значит, где ты прячешься, когда исчезаешь из дома?
– Иногда.
– Хм, – усмехается он.
Затем он замолкает, и какое-то время кладбищенскую тишину нарушает лишь шелест ветра, ласкающего деревья, и потрескивание его сигареты.
– Знаешь, – говорит он наконец. – Я пересекался с Нессой несколько раз, когда она каталась на той дурацкой яхте с Оскаром.
Тошнота подкатывает к горлу при мысли о той дурацкой лодке. Однажды я каталась на ней вместе с Нессой, и в итоге от пребывания на воде у меня случился приступ паники, поэтому больше я ее туда не сопровождала. Возможно, если бы я тогда пошла вместе с ней, она все еще была бы жива.
– Она умела держать себя в руках, верно? – ухмыляется он. – Тогда все парни были в нее влюблены.
Он хихикает, но я не нахожу в этом ничего смешного, поскольку он напоминает мне о том, насколько мрачнее стал мир без Нессы.
– Твой отец…
– Я не хочу о нем здесь говорить, – я прикусываю губу изнутри с такой силой, что ощущаю медный привкус крови.
Он кивает, снова затягивается сигаретой и устраивается поудобнее, полностью распластываясь на земле.
– Ну, понимаешь, это важно, и я не знаю, будет ли у меня еще один шанс это сказать, так что просто…
Я разрываюсь от желания сказать ему, чтобы он заткнулся на хрен и проваливал. Мне хочется кричать. Как онсмеет вспоминать здесь о нем! О моем отце, который даже не удосужился сюда хоть раз заглянуть. Он не заслуживает того, чтобы его обсуждали. По крайней мере, не здесь.
Но это Зик, и он… ну, он один из немногих людей в моей жизни, который не считает меня странной. Неполноценной. Поэтому вместо этого я ложусь рядом с ним, упершись затылком в твердую землю, и аромат цветов, оставленных другими скорбящими посетителями, наполняет мои ноздри.
– Твой отец был добр ко мне, и он чертовски хорош в своем деле, – начинает он снова. – Но, знаешь, бывает так, что в чем-то одном люди достигают успеха, а в другом, более важном, терпят неудачу.
У меня сжимается сердце.
– Я наблюдаю за тобой, Эви, понимаешь? За тобой и твоим кровоточащим сердцем, – он поворачивается и смотрит на меня. – Твой отец любит тебя… И ее тоже, – добавляет он, указывая на надгробие Нессы. – Просто он не знает, как это показать.
Я ощущаю жжение в носу, и прижимаю язык к небу, пытаясь унять боль, нарастающую с каждым его словом.
Звучит заманчиво, но, увы, все это чушь собачья. Зик может сколько угодно притворяться, что он в курсе перипетий, через которые прошла наша семья, но это ничего не меняет. Я наблюдаю за ним исподтишка, избегая встречаться взглядом.
– Как бы мне ни нравилась эта сентиментальщина, может, хватит?
Он смеется, пепел с сигареты падает на его покрытые шрамами костяшки пальцев.
– Мне жаль, что ты потеряла сестру, Эви. Вроде бы, я тебе еще никогда об этом не говорил.
Я нервно сглатываю.
– Ну, разве что давным-давно.
Теперь я поворачиваюсь к нему, замечая, что его глаза полуприкрыты, а грива волос собрана в пучок.
– Ты когда-нибудь думаешь о своем отце, Зик?
Он мрачнеет.
– Постоянно.
– Ты любил его?
– Я думал, мы покончили с этим сентиментальным дерьмом, – ворчит он.
Я пожимаю плечами.
– Я передумала.
Он подносит сигарету к губам, затягивается, прежде чем выпустить еще одно колечко дыма.
– Он был придурком.
– Так, да или нет?
– Да, я любил его, – вздыхает он. – Хотя я сделал бы все возможное, чтобы не закончить так же, как он.
– Хм… – я замолкаю, сложив руки на животе. – А я бы сделала все, чтобы хоть немного походить на Нессу.
– Какая жалость, —он садится и смотрит на меня сверху вниз. – Если бы ты стала такой, как она, это была бы уже неты.
От его слов у меня перехватывает дыхание, щупальца отчаяния вырываются из-под земли и обвиваются вокруг моей груди, сжимая до тех пор, пока мое сердце не начинает стучать с такой силой, что кажется, еще немного, и оно разорвется от напряжения.
Зик встает, отряхивая штаны.
– Увидимся, Эви.
Он уходит, а я остаюсь лежать на земле, наслаждаясь тишиной.
Но впервые за многие годы одиночество кажется мне чуть менее комфортным и чуть более опустошающим.