Словно совершенно лишившись сил, Ханс и Катарина в январе и феврале 1990 года сидят тихо и безмолвно у Катарины в квартире. Ханс в старом кожаном кресле, с очками на носу, листая какую-нибудь книгу, на нем темный вязаный пуловер, и сидит он с таким видом, будто здесь, внутри, ненамного теплее, чем на улице, курит, стряхивает пепел, негромко кашляет. Катарина за рабочим столом, ей нужно делать эскизы декораций, но она их не делает, а вспоминает сон, приснившийся ей прошлой ночью. Дом в несколько этажей, разрезанный посередине, задняя часть обрушилась, она стоит на втором этаже у окна, в оставшейся половине комнаты, спиной к не существующей более стене, внизу перед домом стоит Ханс. Ханс обходит дом и трясет еще не рухнувшие стены, чтобы проверить, в каком они состоянии. Из-за этой тряски с каждым его обходом рассыпается по одной стене, дом вокруг Катарины с каждым обвалом становится все меньше, кирпичи падают Хансу на голову, истекая кровью, он смотрит ввысь, на Катарину, которая, однако, не шевелится и даже не может произнести ни слова. Стоит ей едва слышно прошептать хоть что-то, и пол у нее под ногами провалится. Неужели он этого не понимает? В половинке дома тянет холодным сквозняком, на голову ей сыплется тоненькими струйками штукатурка, а потом падают и куски отделки побольше. Если так пойдет и дальше, то вскоре она будет погребена под руинами своего бывшего жилища. В конце концов она начинает громко смеяться. Во сне. В действительности ни она, ни Ханс не смеются. В действительности они просто сидят тихо, занимаясь каждый своим делом, сидят так в январе и феврале 1990 года, сидят так целую вечность.

Теперь салат «нисуаз» будет всегда. Только спустя три недели после падения стены Катарина впервые переходит в Западный Берлин. Ханс пригласил ее в свой любимый ресторанчик на площади Савиньи. Наискосок, напротив, под арками городской железной дороги – книжный магазин, где продаются альбомы, в том числе Бальтюс, Повелитель Кошек, толстый цветной альбом на хорошей бумаге, разумеется, заоблачно дорогой. Восемьдесят немецких марок за альбом, это в переводе на марки ГДР шестьсот пятьдесят, больше, чем зарабатывает наборщик в месяц. Если она захочет посмотреть на Бальтюса, то в любой момент может сюда прийти и полистать книгу или не так? Ни ей, ни Хансу, ни ее родителям, когда открыли Стену, и в голову не пришло получать так называемые «приветственные деньги», сто марок, которые Запад выплачивал своим хлынувшим через границу и жаждущим потребления братьям и сестрам. Они хотят нас прикормить, сказал ее отец, и она тоже так думает. Приветственные деньги, как лакмусовая бумажка, якобы наглядно показали каждому гражданину Федеративной республики недостатки социалистического народного хозяйства. Эти сто марок словно раздели граждан ГДР донага, обнажив желания и страсти каждого. И ни одной секунды, по словам ее отца, те, кто в первые дни после падения Стены стояли в очереди у западногерманских банков, не задумывались о том, что вместе со своей шкурой продают и свою страну. Задешево, сказал Ханс и рассмеялся совсем-совсем не весело, как над каким-нибудь мерзким, гадким фокусом.

Только Сибилла поспорила с Катариной, назвав ее позицию высокомерием, тебе это и не нужно, ты же уже побывала в Кёльне, у тебя на Западе родственники, у тебя есть Ханс с его загранпаспортом. А когда Катарина заговорила о «достоинстве», она только рассмеялась. То есть я лишена чувства собственного достоинства, сказала Сибилла, только потому, что радуюсь оригинальной паре туфель? Да, невольно подумала Катарина. Но, может быть, Сибилла тоже права, и ее собственные походы по магазинам в Кёльне на Шильдергассе тогда, два с половиной года тому назад, ничуть не лучше, чем походы по магазинам тех, для кого граница открылась только сейчас? Поэтому вместо ответа она только пожала плечами.

Проходят три недели, прежде чем Катарина идет получать штамп, который требуется для пересечения границы. И вот она сама стоит у магазина с большой буквой «X» в витрине, отсюда Ханс время от времени привозил ей эротические комиксы, о милой Гвендолин и другие. Только во время этой прогулки она открывает для себя нового Ханса, который чувствует себя на Западе совершенно непринужденно. Кантштрассе, кафе «Кранцлер», мемориальная церковь кайзера Вильгельма. Ей вспоминается ее собственная вылазка с платформы номер три вниз, в зал ожидания вокзала «Зоологический сад», когда никто не знал, что она там, и она испугалась, что потеряет самое себя. Ханс показывает на отель «Фрюлинг» у Зоологического сада и говорит: я тут когда-то жил. Название горит неоново-зелеными буквами, а здание совсем узенькое, шагов десять в ширину. А почему ты жил в Западном Берлине в отеле, вместо того чтобы ехать домой? Так было удобнее, говорит он, да к тому же отель оплачивал устроитель моих чтений. Ханс хорошо знает здесь все, а она здесь чужая. Прошло три недели, прежде чем она рискнула заглянуть в ту часть города, которая за ночь выросла рядом со знакомыми ей городскими кварталами. Новообразование в теле собственного города, с тем же названием, с тем же языком, даже с похожими домами, но все же это чужой город. Второе сердце, биение двух сердец, хотя хватило бы и одного.

Ханс сидит в старом кожаном кресле и курит. Теперь он всегда курит синий «Данхилл», который в западном мире можно купить на каждом углу. Перед таким угловым магазинчиком, наверное, привязана собака, у входа на асфальте, наверное, валяются осколки разбитой пивной бутылки, а продаются в нем, наверное, только леденцы, шоколад, кофе, сигареты, лотерейные билеты и газеты, и все-таки в таком совершенно обычном магазинчике, несомненно, пахнет Западом. Половина города, в которой, если есть деньги, можно везде купить абсолютно все, по сравнению с другой половиной, знакомой Катарине до мелочей, выглядит неизмеримо благороднее, изящнее и аристократичнее, даже если взять самый скверный ее квартал. Дома Катарина оказывается не на той стороне. Так думает не она сама, а весь мир, вдруг обративший взгляд на эту страну, двадцать восемь лет таившуюся в тени Стены. Открытие Стены затянуло ее настоящее в этот мир, словно в мощный водоворот, и первые дни Катарине казалось, будто она буквально слышит шелест уходящего времени. Неужели настоящее прошелестело мимо и исчезло навсегда? А что же остается?

А нельзя ли сделать из увиденной ею во сне половинки дома декорацию для «Крыс» Гауптмана? Ханс сидит, глубоко забившись в кресло, курит, время от времени кашляет, Катарина сидит за столом, ничего не рисует, в январе и феврале 1990 года. Криста Вольф, писательница и коллега Ханса, вместе с некоторыми деятелями культуры опубликовала воззвание «За нашу страну!». «У нас еще остается шанс в равноправном соседстве с другими странами Европы создавать и совершенствовать социалистическую альтернативу Федеративной республике. Мы еще можем вспомнить об антифашистских и гуманистических идеалах, которыми изначально руководствовались». А почему ты не подписал? Потому что это бессмысленно, сказал Ханс. А круглый стол? Красивый предмет мебели. А новое правительство, которое будет выбрано в марте? Только для того, чтобы упразднить само себя. И вот сидит Ханс, сидит она, в январе и феврале 1990 года, а на полке лежит ее дневник, который она вела для него и передала ему при их последней встрече в прошлом году. Когда она вручила ему свои записи, от умиления на глазах у него выступили слезы, и он внимательно прочитал их от начала до конца: «На Рождество ты сделал мне сюрприз, поставил у меня в комнате и украсил чудесную елку, она теперь почти осыпалась, осела набок, а разноцветные шары и стеклянные шишки повисли косо, с одной стороны». Время, сохраненное отныне навсегда. И все-таки он, прочитав, вернул ей этот блокнот, как и все остальные подарки, которые она сделала ему за последние годы. У нее теперь скопилась целая полка вещей, которые она для него смастерила, эскизов, которые она для него выполнила, и маленьких сюрпризов, которые она ему купила. В супружеской квартире, само собой, хранить такое нельзя, а в хаосе, царящем у него в кабинете, все эти прекрасные предметы наверняка потеряются.

Иногда Катарина встречает его собственноручно испеченным пирогом, иногда она готовит для него или даже принимает его в черных колготках и в туфлях на высоких каблуках. И все-таки иногда у нее потом пропадает всякое желание продолжать эту игру, а он иногда и не пытается такую игру начать.

И тогда они просто сидят вместе.

Никогда больше, думает она, в их отношениях не будет непосредственности и естественности. А ведь при этом не так трудно было бы жить друг с другом, тогда они рано просыпались бы, видели бы черные ветви каштана на фоне утреннего, серого, неба, возились бы на кухне перед завтраком, обедом и ужином, вместе бы ели, в промежутках читали бы, рисовали и писали, а в сумерках, незадолго до наступления темноты, снова видели бы за окном силуэт дерева.

Но они просто сидят вот так, иногда подолгу, иногда всего по несколько минут.

Отсидев какое-то время, Ханс уходит, а она остается.

С чувством потерянности, одиночества и беспомощности начался для Катарины этот год, с чувством потерянности, одиночества и беспомощности он и продолжался. Январь, февраль. Новый год Ханс встречал со своей семьей, Роза – у родственников в Рудных горах, мама Катарины вместе с Ральфом на Рюгене, отца в Лейпциге пригласил к себе коллега, а Сибилла начисто забыла, что предложила Катарине отпраздновать Новый год с ней и с ее новым возлюбленным Рико. Только когда Катарина позвонила ей из пустой квартиры родителей и спросила, в котором часу к ним приехать, Сибилла вспомнила, о чем они условились. Но ты же можешь пойти с нами. Нет, не стоит. По пути домой она столкнулась в трамвае с Рут, та ехала к подруге и просто взяла ее с собой. Как приемный ребенок, сидела Катарина за чужим столом, не зная, плакать ей или смеяться над прибором, поставленным перед нею великодушными хозяевами. В полночь они смотрели с крыши салют у Бранденбургских ворот. Орудийные залпы и взрывы хлопушек напоминали конский топот, может быть, это Дикая Охота пролетела над упраздняемой границей? Никогда еще Катарина не начинала год с таким чувством неуверенности. А будет ли она через год по-прежнему с Хансом? Будет ли еще ее страна через год ее страной?

Ярко-синюю банку с чистящим средством «Пулакс» она поставила на верхнюю полку кухонного буфета и теперь показывает Хансу. Рядом положила пачку прессованных опилок для розжига печи, коробок спичек и коробку кнопок, потом пачку детского питания «Для грудных детей» и пачку стирального порошка «Шпее». Ниже на полке расположились кусок мыла, тюбик зубной пасты, пачка сухого молока, пачка чая, коробочка эмской соли от насморка и боли в горле. Кнопками приколот к стене коричневый бумажный пакет с бледной надписью: «Хорошая покупка доставляет удовольствие!», – а рядом – пакетик разрыхлителя теста «Гордость хозяйки» и подставка под бокал из кафе «Экке-Шёнхаузер» с надписью «Приятного времяпрепровождения желает Вам Ваша торговая организация (отделение Пренцлауер-Берг)!». Эту инсталляцию она называет выставкой «Прощай, ГДР!». Вообще-то какое-то извращение, говорит она Хансу, хоронить что-то, выставляя это «что-то» на всеобщее обозрение. Только за кофе она замечает, что Ханс подавлен. На радио планируются «структурные изменения», как это сейчас принято называть, но Ханс не хочет об этом говорить. Он смотрит на нее с серьезным видом, и она в свою очередь серьезно смотрит на него. Неужели наша любовь исчерпала себя? Почему она не может быть серьезной и печальной? Недавно он объявил: когда я пребываю в состоянии стресса, мне требуется нежность, которая от тебя исходит, – и она, позабавленная, покачала головой, и его обидело даже это. А ведь она хотела сказать только, что имеет право на собственную жизнь и собственную волю. Неужели наша любовь исчерпала себя? Она видит его измученное лицо в этом январе, в этом феврале, но не может ему помочь. Иногда он теперь судорожным жестом откидывает волосы со лба не в ту сторону, сам того не замечая. В овощном магазине он полчаса ищет замороженную капусту грюнколь, ты же видишь, ее нет. Но ему сию минуту нужен именно замороженный грюнколь. Трижды обходит он маленький магазинчик, в котором все как на ладони. Неужели наша любовь исчерпала себя?

Последние три месяца лейпцигские демонстрации были отнюдь не столь многолюдны, как перед падением Стены, и если на самодельных транспарантах поначалу значилось: «Мы и есть народ!» – то начиная с декабря на них все чаще красуется лозунг: «Мы – один народ!». Происходит какое-то широкое, медлительное движение. Иногда, оставаясь одна в квартире, Катарина внезапно с плачем прислоняется к дверному косяку или к подоконнику, потому что ее мысли больше не находят себе цели. Там, где раньше была ясная перспектива, теперь свились в плотный, необозримый клубок самые разные возможности. Знакомое и привычное исчезает на глазах. Знакомое и привычное добро, знакомое и привычное зло. Исчезает и несовершенное, особенно любимое Катариной, возможно потому, что оно ближе всего к правде. Вместо этого вскоре воцарится совершенство и либо уничтожит, либо поглотит то, что не в силах ему противиться: от самодельных прикидов до обветшалых домов в районе Пренцлауер-Берг, от покрытого трещинами асфальта до слов, обозначающих вещи, уже никому не нужные. Гладкие, безупречные поверхности навсегда вытеснят любые мысли о бренном и заставят забыть о них. У хлеба будет другой вкус, по улицам чужие люди будут ходить мимо чужих магазинов, проезжать мимо на чужих машинах, с чужими деньгами в кармане. Городские кварталы, в которых до сих пор Катарина чувствовала себя как дома, никогда больше не будут такими спокойными, тихими и малолюдными, какими она знала их всю свою жизнь. Уже сейчас в восточных кварталах города начинает пахнуть по-другому, надушенные жители Западного Берлина осматривают улицы, названные именами президента рабочей республики Вильгельма Пика, лидера болгарских коммунистов Димитрова, председателя Совета министров социалистической ГДР Отто Гротеволя, – именами, ничего им не говорящими. Прилагательное «серый» они используют, чтобы описать ту часть города, где нет рекламных щитов. И напротив, путешествуя по Западу, Катарина ощущает себя скверной копией людей, чья повседневная жизнь там протекает, ощущает себя обманщицей, каждое мгновение подвергающейся опасности быть разоблаченной. Своими глазами, которые другой половине города кажутся чужими, она видит, как в магазинах Запада любое мыслимое и немыслимое желание уже давно удовлетворено соответствующим товаром, и свобода потребления представляется ей резиновой стеной, отделяющей людей от мечтаний, которые не входят в число их личных потребностей. Неужели и она скоро превратится в покупательницу и клиентку, не более?

Катарина сидит за столом, в кресле сидит Ханс, идет январь, февраль 1990 года, он листает «Мамашу Кураж» Брехта, вот послушай, говорит он, мамаша Кураж, скорчившись на земле рядом со своей убитой дочерью, немой Катрин, поет ей колыбельную. Ханс возводит глаза к потолку и напевает Катарине колыбельную наизусть, ни разу не заглянув в книгу.

«Она не спит, поймите, она неживая»[57].

Когда Ханс поет так своим тоненьким голоском, он делается похожим на ребенка. И как смешно волосы у него торчат во все стороны. И как же она его все еще любит, может быть, даже больше, чем прежде.

Пройдет совсем немного времени, говорит Ханс, и мне будет столько же, сколько Брехту, когда он умер.