Сейчас все переживает распад. Что-то ослабевает, что-то разрушается, что-то взрывается на глазах. Ханс воспоминает, как заглянул однажды в микроскоп Ингрид: там, в опытной установке, резвились разогретые молекулы, одни куда-то летели со страшной скоростью, другие парили в своей загадочной среде, третьи, кружась, словно куда-то падали. Вопрос только, сказала Ингрид, какую форму примет целое, после того как вновь превратится в твердое тело.

Вопрос этот остается открытым только до восемнадцатого марта.

Восемнадцатого марта проходят досрочные выборы в Народную палату.

Этот первый свободно избранный парламент решает сам себя упразднить, как и предсказывал Ханс. Ведь если, и потом, и в противном случае, и можно ли, и одно влечет за собой другое, одно предполагает другое, и это не то, и это уже не то, и наконец, и в итоге, и в последнюю очередь, и много ранее, и еще нет, и слишком поздно, необходимо, следует, слишком много, иначе нельзя, и не имеет смысла. До апреля иногда еще заговаривают о «сотрудничестве» между государствами, затем речь идет только о «присоединении» одного к другому. Время внезапно превращается в стальной корсет.

То, что совсем недавно куда-то летело, парило, падало, теперь сделалось всего-навсего разменной монетой для соображений, смысл и происхождение которых на Востоке никому не понятны. Тот общественный подъем, что еще совсем недавно противоречил существующему порядку на Востоке, вскоре будет противоречить порядку на Западе, который неизбежно настанет.

Людям, зимой и в начале весны пережившим эйфорию и ощутившим себя свободной, самостоятельной силой, вместо того чтобы создавать принципиально новые идеи и планы, теперь нужно штудировать федеративные юридические бюллетени.

Вместо того чтобы обсуждать, кто вскоре должен стать во главе отдела или бригады, нужно уяснять себе, что такое «ООО» и какие правовые нормы регулируют создание фондов.

Вместо того чтобы воспользоваться наконец базовым правом решать всевозможные вопросы путем голосования, нужно понять, как функционирует государство, в котором каждая федеральная земля имеет свой собственный бюджет.

И все это за каких-нибудь полгода.

Однако они не знают, что им нужно это сделать.

Они учили в школе, что такое частная собственность на средства производства, что такое общество, основанное на принципах рыночного хозяйства, однако это знание они никогда не применяли к себе. Чтобы их учреждения, а значит, и их рабочие места пережили эту осень, им, людям, к таковым учреждениям приписанным, пожалуй, нужно иметь другое прошлое, не то, что у них, пожалуй, нужно быть не теми, кто они есть, пожалуй, нужно стать кем-то другим.

Они не знают, что им нужно все это сделать, они этого не хотят, это не в их силах.

В мае на радио распространяется слух, что с августа штатным свободным сотрудникам прекращают выплачивать жалование. Ханс садится и пишет Катарине письмо: а тебе вообще когда-нибудь нравилось заниматься со мной сексом?

В июне он сталкивается на лестнице в здании Радиокомитета со своей бывшей подругой Сильвией, которая вместе с его коллегой Берндом создала собственную радиостанцию. Мы больше ни перед кем не отвечаем! Мы можем делать что хотим – представь себе, мы четыре часа вещали об охоте на медведя в Северной Испании! Ханс представляет это себе, кивает и прощается.

В конце июня, в День Лейбница, Ингрид в числе тысячи своих коллег из Восточно-Берлинской академии наук идет на демонстрацию. Кто будет финансировать огромное научно-исследовательское учреждение с его шестьюдесятью институтами и двадцатью четырьмя тысячами сотрудников, если государство, которое до сих пор их содержало, перестанет существовать, совершенно непонятно. Вечером Ингрид сидит на кухне и плачет. Каких-нибудь семь месяцев тому назад она впервые в жизни участвовала в демонстрации, чтобы вместе с миллионом других возмущенных граждан протестовать на Александерплац против дряхлого правительства ГДР. Ханс тогда с ней не пошел. Я тебя не понимаю, сказала она ему вечером, теперь мы наконец сможем что-то изменить. Ну, измените, попробуйте, отвечал тогда Ханс. Напротив, ее сегодняшний протест ей самой кажется смешным, ведь он совершенно бесцелен. Неужели так ощущается свобода? То есть свобода – это когда у твоего противника нет имени? Она благодарна Хансу за то, что он ничего не говорит. Он молча убирает со стола посуду после ужина и гладит ее по голове. До валютного союза остается всего два дня.

В эпоху фашизма многочисленные писатели от Бертольта Брехта до Томаса Манна покинули родину. Теперь все наоборот: это родина покидает его, а сам он не трогается с места. Ему вспоминается лошадка-качалка, возможно, до сих пор стоящая во тьме теперь уже польского подвала. Вспоминается рубашка члена гитлерюгенда и как она летит на задний двор соседнего дома, выброшенная туда его отцом. Вспоминается, как он прибывает в Мангейм, обращенный в руины. «Мангейм стоит насмерть». Вспоминаются тела заключенных концлагеря Берген-Бельзен, сваливаемые в могилу бульдозером. Вспоминается отец, который на прощание от него отрекся. Вспоминается сталинский уголок в большом актовом зале университета имени Гумбольдта, вспоминается, как он, сидя на корточках перед приемником, слушал речь Хрущева, которую передавала радиостанция «Свободный Берлин». Мама, почему они бросают нам землю в глаза? Вспоминается, как он после смерти Брехта правдами и неправдами раздобыл предмет страстного вожделения многих и многих, одну из гипсовых посмертных масок мастера, но потом, как и все остальные охотники за реликвиями, вернул ее Вайгель. А Вайгель собрала все нелегальные слепки лица своего мужа во дворе в одну кучу и собственноручно разрубила топором. Все это вспоминается ему, когда он в конце июня последний раз с деньгами ГДР в кошельке бредет вдоль почти уже опустевших полок, вот лежит пуловер, который никому не приглянулся, вот одна-единственная цветочная ваза, вот пара невзрачных башмаков, произведенных на государственном предприятии. «Ну, точно как после войны было», – доносится до него женский голос. На витринах наклеены рекламные листовки, которые изнутри выглядят зеркально:

В магазине пластинок на углу Лейпцигер-штрассе он приобрел за бросовую цену в одну восточную марку пластинку с песнями Фюрнберга в исполнении Эрнста Буша. Эту пластинку он приносит Катарине и вместе с ней слушает.

Придя поздно вечером домой, он обнаруживает на кухонном столе газету, в которой Ингрид подчеркнула для него статью. Он читает:

Книги на двести сорок тысяч марок отправляются в мусорные баки

Государственный книжный магазин «Карл Маркс» в среду вывез со своего склада всю хранившуюся там продукцию. Склад нужно подготовить для нового ассортимента, сообщил директор магазина. Не удалось сбыть даже серьезную литературу. Поэтому не осталось ничего иного, кроме как отправить многие тонны книг в мусорные баки.

А потом наступают выходные, когда город и страна задерживают дыхание. Все магазины заклеили витрины, будто ложатся спать.