В конце июня Ханс пишет Катарине, что поехать с ней в Москву не в силах. «А почему бы нам, пишет он, не отметить в москве, например, полугодовой юбилей твоей франкфуртской ночи? Отпраздновать его во время той поездки, которую мы когда-то задумывали как наше „свадебное путешествие“? Эту поездку мы замышляли как символ франкфуртского года, который мы благополучно переживем. Она должна была служить началом новой, более возвышенной фазы наших отношений. Но этот год мы не пережили, и теперь несчастны».

Катарина сидит дома за столом и читает его письмо. Вот он, переход количества в качество, вспоминает она прежние школьные уроки. Если бы она год хранила ему верность, он открыто назвал бы ее своей и остался бы с ней навсегда. Вперед и ввысь. От каждого по способностям, каждому по потребностям, так будет в далеком будущем, при коммунизме. Не при их жизни и, вероятно, не при жизни их детей, если у них когда-нибудь появятся дети, но внуки, может быть, это увидят, сказал когда-то учитель государствоведения. Однако она оказалась недостойной. Из того, что она совершила, не могло родиться ничего более возвышенного, чем прежде.

«Может быть, недавно написала она Хансу, я просто была слишком слаба, чтобы жить в чужом городе, не имея поддержки близкого человека». Но Ханс такой довод не принял.

Почему вообще говорят о более «высокой» ступени, если речь идет всего лишь о другой форме сосуществования людей? Где в истории человечества верх, а где низ?

«не думай, пишет Ханс, что я хочу тебя наказать. Ведь тогда, может быть, тебе пришло бы в голову отомстить, а это было бы неверным шагом. Я сам наказан, точно так же, как и ты. А пользу из этого извлек тот, кто сидит во франкфурте».

Давай, говорит Катарина, запишем, что тебе нужно взять с собой: «Одежда».

Скобку открыть, говорит она.

Не могу, говорит Ханс.

Черные штаны? – спрашивает Катарина.

Ну хорошо, говорит Ханс.

И темно-серые джинсы.

Хватит и двоих штанов.

Хорошо, говорит Катарина, тогда сколько рубашек?

Четыре, говорит Ханс. Катарина записывает.

Она переспрашивает и зачитывает вслух, продолжая писать: пять пар носков. Шесть пар трусов. Один легкий пиджак. Кожаная куртка. Черные сандалии. Синие шлепанцы.

Скобку закрыть, говорит Катарина.

Она спрашивает дальше и записывает: «Умывальные принадлежности».

Скобку открыть: мыло, зубная щетка, маленькое махровое полотенце для лица, бритва, лосьон после бритья, маникюрные ножницы.

И пилка, добавляет он.

Скобку закрыть.

Пилка требуется, чтобы не сделать Катарине больно, когда он засунет палец ей в задницу.

Катарина пишет: «Прочее».

Скобку открыть, говорит она: сигареты, двое очков, немецко-русский словарь, загранпаспорт, билеты, деньги, открывалка для бутылок, письменные принадлежности.

И, не зачитывая ему вслух, добавляет последним пунктом в разделе «Прочее»: «я».

И потом: скобку закрыть.

Потом она передает ему список.

11 июля, в двухлетнюю годовщину их романа, которую они, впрочем, как и все остальные одиннадцатые числа, перестали отмечать после ее прегрешения, они идут менять деньги перед поездкой. Катарина получает за триста восемьдесят четыре мраки, которые просовывает в щель под окошечком, сто двадцать рублей наличными, а за еще двести пятьдесят шесть марок, тоже по курсу три марки двадцать пфеннигов за рубль, восемьдесят рублей чеками.

16 июля, за день до отъезда, Ханс оставляет у нее на двери записку:

«завтра я с тобой не поеду. не знаю, могу ли я еще дышать».

17 июля, ровно в десять утра, он стоит у Часов мира, готовясь вместе с ней сесть в автобус, который отвезет их туристическую группу в аэропорт Шёнефельд.