Если бы это произошло всего один раз, говорит Ханс.

Это произошло всего один раз.

Кто знает, говорит Ханс.

Это произошло всего один раз.

Пускай, говорит Ханс, но ты так долго меня систематически обманывала.

В этот долгий вечер они выпивают целую бутылку красного вина, за окном падает снег, а потом он наконец впервые снова заключает ее в объятия.

На следующее утро Катарина вместе с мамой и Ральфом едет за вещами во Франкфурт. Она прощается с Клаусом, декоратором, с костюмершей, у которой такая тонкая кожа, что на висках проступают жилки, с техниками сцены и с вечно пьяным реквизитором. Она замечает орла весом в три с половиной килограмма, лежащего на полке со всякой бутафорией. С Вадимом она не встречается, но он оставил для нее письмо у Клауса. Свою практику во Франкфурте она прервала внезапно, главный режиссер увидел ее обритую почти наголо голову и понял, что уговаривать ее бесполезно, она все равно не останется. Дома, в Берлине, Ральф с мамой помогают ей разгрузить вещи, мама обнимает ее, и она снова остается одна.

На кухонном столе еще стоят два вчерашних бокала из-под красного вина, а рядом с ними – бутылка. Вчера она еще верила в возможность примирения, сегодня в почтовом ящике ее ждет письмо, и в этом письме Ханс говорит:

«то, что произошло вчера, было не хеппи-эндом, а жестом отчаяния, он ничего нам не гарантирует. если бы я тотчас не овладел снова этим телом, то не смог бы изжить отвращение, а перед глазами у меня вечно стояли бы картины твоего недавнего соития с этим другим. главная работа еще впереди».

Итак, отныне все, что похоже на счастье, становится только фасадом.

Неужели только после его разоблачения у нее открылись глаза на то, какое она на самом деле чудовище? Неужели, если бы смогла, она продолжила бы встречаться с этим Вадимом, как утверждает Ханс? Она думает, что нет, но теперь, когда обстоятельства изменились, проверить это уже нельзя. Чудовище? Ханс посмеялся над этим определением, которое она сама себе и дала, да что там, не чудовище, конечно, просто одна из тех, кто берет от жизни все, что можно. Проявлением самой паршивой, обывательской, мещанской двойной морали назвал он ее проступок. Но даже он не так страдает от ее измены, как она сама. К той, кого видит в зеркале, она испытывает отвращение, но не может снять, как платье, кожу, в которую заключена. Проявление самой паршивой, обывательской, мещанской двойной морали. «Cosí fan tutte», «Так поступают все женщины». А шнура от фена не хватит? Тогда она смогла бы доказать ему, что ее раскаяние искренне. Или даже это было бы такой театральной игрой, гротескной, последней? Кто она? Какое из ее чувств искреннее, а какое она просто разыгрывает перед ним и, может быть, перед собой тоже? Что внутри и что снаружи? Она бесконечно благодарна Хансу за то, что после всего, что произошло, он не выгнал ее тут же, раз и навсегда. За то, что он хочет помочь ей измениться. А он когда-нибудь захочет снова с ней спать?

«Главная работа», как он это назвал, начинается на следующий же день, когда он сидит у себя в комнате за столом, спиной к ней, она лежит, свернувшись клубком на постели, и внимательно, неотрывно вслушивается в тишину, потом в шелест страниц, потом опять в тишину. Ханс просматривает письма, которые посылал ей во Франкфурт, сортирует вместе с теми, что отправляла она ему в Берлин. Внимательно, неотрывно вслушивается она в его раздумья, внимательно, неотрывно вслушивается она в тишину, когда он хочет напасть на след обмана, вслушивается в шелест перелистываемых страниц, в то, как он безмолвно сравнивает, оценивает, размышляет. Почему сердце у нее вот так просто не возьмет и не остановится?

В прах, думает он, икона, предмет поклонения, у него в ладонях рассыпается в прах. Он читает написанные своей же собственной рукой письма, убеждаясь, каким идиотом он был осенью и даже сейчас, всего несколько дней тому назад, зимой. А она ни в одном из своих писем не забывала упомянуть, что любит его, а при этом ее сердце уже давно принадлежало другому. На линии лжи все, что называлось счастьем, превращается в несчастье. И несчастье это продлится долго и будет велико и мучительно. А отбрасываемая им тень, возможно, даже превзойдет его.

Ты вчера, спрашивает он, оглянувшись через плечо, еще раз встречалась со своим любовником во Франкфурте?

Нет, говорит она, и могла бы этим ограничиться. Но, поскольку она обещала отныне быть честной во всем, до конца, то добавляет: Клаус передал мне письмо от него. И уже встает, чтобы это письмо ему показать.

Там тоже пойдет речь о любви, боже мой, думает Ханс, это слово совсем выхолощено, и о боли, о том, как он тоскует, целая наборная касса сентиментальных фраз, которыми может воспользоваться каждый, кто, в сущности, хочет только одного: поиметь хорошенькую молодую девицу.

И что, ты ему ответила?

Нет.

Но хочешь ответить?

Ну, может быть.

Что значит «ну, может быть»?

Мне жаль, что я так ввела его в заблуждение.

Ввела в заблуждение?

Он в меня влюбился.

Ты хочешь поддерживать с ним отношения?

Конечно нет.

Тогда садись сюда, и я покажу тебе, как прервать такие отношения, во всяком случае, если ты всерьез говорила о раскаянии.

Всерьез.

Тогда бери ручку и лист бумаги и начинай: «Вадим…»

А я не могу написать: «Дорогой Вадим»?..

Ты это серьезно?

Хорошо, тогда просто «Вадим».

Пиши: «Для тебя это был всего-навсего секс, точно так же, как и для меня».

Я не могу такого написать.

Значит, ты хочешь, чтобы он вечно за тобой бегал.

Да нет же.

Подумай.

Она пишет.

Дальше: «Это было неплохо, но я привыкла к чему-то получше».

Я никогда такого не напишу, он же сразу заметит, что это писала не я.

Он увидит твой почерк и поверит точно так же, как верил любой лжи, написанной твоей рукой.

Она пишет.

«Так что не старайся понапрасну, ты меня не вернешь».

Он и вправду неплохой.

Я тронут.

Ему будет больно.

Так и надо. Именно этого я и хотел.

Она пишет.

Пиши: «Катарина».

Она пишет: «Катарина».

Когда Ханс видит ее подпись, его начинает трясти.

Отныне, говорит он, я предпочел бы, чтобы свои письма ко мне ты печатала на машинке. Твоей подписи я больше не вынесу.

Катарина молча кивает, не поднимая глаз.

Уже давно она не желала его так, как сейчас. Просыпается она еще в слезах, но ровно в десять открывает ему дверь так, как ему нравится, то есть в костюме школьницы. В синей юбке, похожей на те юбки в складку, что носят пионерки, в белых гольфах, в белой блузке, не хватает только галстука, синего или красного.

А что, если он и вправду покончит с собой? Он ведь недавно сказал что-то вроде того, что он вообще-то не знает, зачем жить дальше. Каждый день, когда она принимала его у себя, мог оказаться последним. И виновата в этом была бы она. А при этом она любит в нем все: его вихры, его лицо, его уши, его плечи, его руки, его бледную грудь, его пупок, его член, колени и пальцы на ногах. Под темным одеялом она целует каждый сантиметр его тела, каждый сантиметр его тела она потеряла бы, если бы он умер.

В другой раз он требует от нее сказать, слушала ли она во Франкфурте музыку с тем.

Да.

И что именно?

Сольные концерты Баха.

Ханс кивает.

Фортепианный концерт ре минор Моцарта.

Ханс надолго замолкает, курит, смотрит в окно.

Что еще?

«Хорошо темперированный клавир».

До Катарины доносится странный звук. Он плачет?

Знаешь, говорит Ханс после долгой паузы, я хотел взять в качестве текста к каждой теме фуги одну из наших с тобой фраз. Я хотел подарить фугу с нашим текстом тебе на день рождения.

Катарина молчит, через три недели ей исполняется двадцать один год.

Ты и правда просто передала нашу музыку другому. Продала за бесценок, разбазарила.

Катарина склоняет голову, словно ожидает, что на ее шею вот-вот опустится меч палача.

Мою музыку.

Молчание.

Не знаю, смогу ли я еще когда-нибудь слушать эти вещи. Вместе с тобой точно нет.

Молчание.

Конечно, тебя это не касается. Можешь и дальше их слушать, когда будешь предаваться воспоминаниям о своем любовнике.

Катарина качает головой, не поднимая глаз.

На письменном столе у него в кабинете все еще раскрыт секретный доклад Хрущева на ХХ съезде партии, и в этом видна ирония судьбы. «Установлено, что из 139 членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б), избранных на XVII съезде, 98 человек, то есть 70 процентов, главным образом в 1937–1938 гг., было арестовано и расстреляно». Теперь Ханс закрывает брошюрку, в которой напечатан текст доклада. Когда ему было двадцать с небольшим, его глубоко потрясла смерть Сталина. Но тремя годами позже еще сильнее потрясла его правда о Сталине. Разве он не спрашивал себя недавно, не пробудет ли Катарина с ним до тех пор, пока он не завершит книгу, которую для нее пишет? Он может писать романы, а может и не писать. Радио его худо-бедно прокормит. «Штатный свободный сотрудник». Он впервые осознает двусмысленность этого обозначения. Если Катарина – всего-навсего маленькая шлюшка, то оно очень даже уместно, и «штатный», и «свободный», так сказать, состоит при ней. Но все-таки она тоже хочет спасти их любовь. Или то, что осталось от их любви. Перед его внутренним взором чувство, которое прежде они называли своей любовью, болтается у них над головами, напоминая неприкосновенный запас в корзинке для продуктов. Чтобы выжить, то он, то она могут пососать соленую рыбу, которая там лежит. Но хватит ли этого? Гриша Майер недавно забегал показать ему афишу «Предателя», на ней изображены двое, похожие на персонажей Гойи, которые по колени увязли в грязи на поле брани и замахиваются друг на друга дубинками. Теперь он и тот и другой, он по обе стороны, он и тот, кто любит, и тот, кто ненавидит. Тот, кто верит, и тот, кто утратил веру, тот, кто испытывает страсть, и тот, кому собственная возлюбленная внушает отвращение. Слева на афише виднеется надпись: «Ты можешь похоронить прошлое?» – а справа: «Нет».

Теперь я должен подумать и о себе, говорит он ей в следующий раз. Подумать, как вырваться, как спастись. Она говорит: Только помни, я хочу упокоиться не в урне, а в гробу. Если ты сейчас покончишь с собой, говорит он, то это будет просто каприз, причуда. У нее болит горло оттого, что она столько плакала. Он говорит: это я виноват. При этом она знает, что это она его предала, и совершенно спокойно ему об этом объявляет. Неужели он не понимает? Он говорит: тебе нужен любовник помоложе. Он не избавляет ее от отчаяния. Да и какие доводы она может привести в свое оправдание? Что она думала о нем – и тем не менее ночевала у того? Что, все-таки не целуя того, другого, она чем-то жертвовала? В свое оправдание она может придумать только какие-то жалкие глупости. Она вспоминает наставления франкфуртского декоратора Клауса: правду нужно делать как следует, чтобы в нее поверили. Она зачитывает ему записи из своего календаря, а он задает ей по ним вопросы. Сидела? Или «сидели»? 21 сентября она же второй раз у него переночевала, совершенно добровольно. Я забыла ключ в Берлине. «Mi chiamano Mimi». Переночевала у него или спала с ним? Переночевала. Когда она наконец все ему расскажет, он узнает ту, какой она была когда-то, но к тому времени она уже давно успеет измениться. Он сможет полюбить ее и новой? Она насвистывает на тротуаре у него под окном, чтобы еще раз увидеть его поздно вечером. Но он не спускается, лишь его силуэт появляется в освещенном окне супружеской квартиры и пожимает плечами. Она ненавидит себя самое, а он должен ее любить? Однажды она целует его в крылья носа, в другой раз – целует его руки. Только теперь она понимает, что такое любовь на самом деле. В день ее рождения он единственный гость, он бьет ее хлыстом и говорит, что она должна навсегда запомнить, как он поздравил ее с двадцать первым днем рождения.

Письмами дело не исправить. Может быть, это объясняется тем, что он не хочет, чтобы оставались хоть какие-то свидетельства этой ужасной ссоры. Во всяком случае, писать для нее он больше ничего не хочет. К тому же он должен пересмотреть и перечитать горы, чтобы ясно все осмыслить. Он будет наговаривать ей кассеты. Пусть слушает их на досуге. И отвечает на них, по пунктам. К этому он приступает в начале марта, сидя у себя в кабинете и произнося текст в пустоту, словно записывая передачу. По ночам, вернувшись домой, он иногда может заснуть, только написав ей прощальное письмо. А утром это письмо разрывает. А на следующую ночь все повторяется: «оставь меня в покое». И разрывает эти строки утром. И снова, и опять, и опять.

Теперь все вновь как было когда-то, в самом начале. Он идет в магазин, она его сопровождает, а список покупок составила Ингрид. Вместе с ним она, как ровно год тому назад, обходит торговый зал, словно ничто их не разделяет. Однако рукой Ингрид на листке бумаги написано:

Она и представить себе не могла, что будет когда-нибудь проливать слезы над списком, в котором одним из пунктов значится «плавленый сыр».

Даже свой календарь он теперь вести не хочет. Все его воспоминания она разрушила, а будущего он не видит. Встречаясь с ней в кафе, он, не поздоровавшись, просто садится к ней за столик, словно нет больше времени, нет ухода и возвращения, нет желания оглянуться на прошлое и предвкушения, словно они заперты в темном лабиринте, где иногда сталкиваются друг с другом, а иногда и нет.