Броситься к мертвым и постучать в землю, авось расступится и примет. Катарина бежит на могилу Эрнста Буша, где недавно побывала с Хансом, куда же ей еще идти-то? Прямо за кладбищенской стеной стоит дом, в котором жил, а в последние свои годы видел призраков Буш. Постучать в землю и подождать, не отворится ли. Уйти в землю, погрузиться с головой. Катарина опускается на корточки возле могилы и горько плачет, но земля не тает, не впускает ее, не поглощает. Не превращается ни в зыбучие пески, ни в болотную топь. Лишь несколько островков грязноватого снега предстают ее взору. Мертвые остаются мертвыми, а Катарина – живой. И тут она вдруг вспоминает, что договорилась встретиться с отцом. Успеет ли она дозвониться до него и отменить встречу, пока он не сел в поезд? Ища телефонную будку, она, спотыкаясь, бредет по кварталу возле кладбища, где в начале пятидесятых государство позволило поселиться писателям, художникам, музыкантам-коммунистам, пережившим концентрационные лагеря, сталинские чистки, плен, войну и эмиграцию. Здесь им в обязанность вменялось создавать в промышленных масштабах произведения искусства для новой, начинающейся эпохи: тексты, картины, музыку. Начало новой эпохи отделяло от дня сегодняшнего уже лет сорок. Катарине тогда и появиться на свет предстояло еще не скоро, и вот для нее уже все кончилось. Поблизости и в помине нет никаких телефонных будок, чтобы позвонить отцу и сказать, что она в этот миг на краю гибели и вот-вот рухнет вниз, перед нею только ледяная поверхность, по которой сейчас, с наступлением темноты, скользит на коньках одинокий толстяк, да два флагштока на перекрестке расходящихся под тупым углом улиц. Рядом на стене из песчаника выбито пожелание поэта Вайнерта: «Свет – мыслям, сердцу – пламя, сила – длани». Вайнерт воевал вместе с ее дедушкой во время гражданской войны в Испании, а потом жил здесь в доме номер четыре, может быть, его фамилия еще значится на табличке с кнопками звонка? Она позвонит, и он выйдет, давно покойный? Нет, не будет такого.
Да и Ханс Эйслер, живший через несколько домов, давным-давно похоронен, если бы он увидел, как по щекам Катарины неудержимо катятся слезы, то мог бы прибавить к четырнадцати способам описания дождя пятнадцатый: «Бесславной, жалкой смертью/ умру, как трус, ей-ей,/ что не умел бороться/ за дело жизни всей».
В царстве мертвых осталась и надежда художника Макса Лингнера, социалистическая фреска которого украшает здание бывшего Рейхсминистерства авиации. Свою парижскую «Ивонну» он при социализме воскресил в облике юной пионерки, но точно ли она бодро шагает вперед или на самом деле стоит на месте? Разве в хвосте колонны не играет еще оркестр, пока в голове ее демонстранты уже останавливаются? Эти вопросы Катарина задавала себе всякий раз, проходя в столовую с коллегами из Государственного издательства мимо росписей Лингнера. Маленькая школьница, не в центре фрески, но в центре внимания. За сопротивление фашизму Макс Лингнер тоже заплатил смертельной болезнью. Или его свела в могилу критика товарищей из Комиссии по вопросам культуры, мол, на его фреске слишком много «savoir vivre», наслаждения жизнью, и слишком мало немецкой аккуратности? Он давным-давно умер, уж много лет как в могиле.
А может быть, позвонить ей разрешит Вилли Бредель, еще один поэт, тоже воевавший в Испании, сражавшийся под Сталинградом, может быть, он сжалится над девочкой, которой больше всего хочется умереть, сгинуть, сойти под землю, вот только сначала нужно предупредить отца? Да Бределя тоже давным-давно нет на свете, дитя. А жил он в доме номер двенадцать.
От имени одного покойника Катарина на ощупь пробирается к имени другого, от одной запертой садовой калитки к другой, пока наконец не замечает на табличке с кнопками звонка имя живого, Тео Бальдена. У ее отца есть маленькая бронзовая статуэтка его работы, лежащая женщина, помещающаяся на ладони. Тео Бальден и его жена потрясенно смотрят на рыдающую незнакомку на пороге, она называет свою фамилию, то есть фамилию отца. Ей нужно только позвонить. И, когда она называет себя, позвонить ей разрешают. Но что ей сказать отцу? Что, кажется, она умрет, если Ханс ее бросит? Тео Бальден и его жена растерянно топчутся у нее за спиной, пока она, умирая от отчаяния, говорит с отцом и объявляет, что сегодня вечером с ним не встретится, что прямо сейчас ей очень-очень тяжело. Девочка моя, говорит отец, только эти два слова: Девочка моя, и ей становится почти жаль самое себя, ведь ей, может быть, вскоре придется покинуть этот мир и уйти ко всем остальным, задолго до нее ушедшим на ту сторону. Девочка моя. Так отец всегда называл ее раньше, когда она еще была маленькой, а он еще жил вместе с ней и с мамой.
А теперь в последний раз увидеться с Хансом и умолять сохранить ей жизнь. Умолять, чтобы он назначил ей испытательный срок. Перемолвиться с ним всего несколькими словами. На обочине парикмахерская. Оставить два миллиметра? Вы уверены? Ее длинные волосы падают на пол, парикмахер сметает их и выбрасывает в мусорную корзину. Вот теперь она похожа на грешницу, каковой и является в действительности. Полтора года тому назад Ханс познакомился с невинной, а сегодня нежданно-негаданно получает преступницу.
Барная стойка в кафе «Экке-Шёнхаузер» на Кастаниен-аллее сделана из зеленого гранита.
Как ты могла так поступить?
Если изо всех сил удариться головой – изменницей, отступницей, мятежницей – о край, то, может быть, она разломится надвое.
Как ты могла так со мной поступить?
Если удариться о край один раз, два…
Как ты могла так со мной поступить?
Но такая голова прочнее, чем кажется.
Чтобы связаться с тобой снова, говорит Ханс, я должен понять, кто ты на самом деле.
Катарина кивает неразмозженной головой, вот только у нее тяжелое сотрясение мыслей.
Чтобы попытаться нас спасти, я должен приступить к выяснению всех обстоятельств, как к работе.
Разбитая голова кивает, не поднимая глаз.
Отныне все, что касается твоей жизни во Франкфурте, – материал для этой работы.
Разбитая голова кивает, не поднимая глаз.
Я должен понять, что произошло на самом деле. Если я этого не пойму, оно может повториться. А тогда я погибну.
Разбитая голова кивает, не поднимая глаз.
Если ты не будешь честна со мной до конца, то у нашей любви не будет ни единого шанса.
Если «нашей любви», значит, она – это он, а он – это она. Разбитая голова кивает, не поднимая глаз. Она – всего-навсего филиал его жизни. Плоть от плоти его, кровь от крови.
Я смогу выполнить эту работу, только если ты будешь со мной безоговорочно честной: предъявишь мне все свои дневники, календарь, все записные книжки и письма.
Разбитая голова кивает, не поднимая глаз.
Все, что ты утаила или назвала описательно, уклончиво, эвфемистически, ты должна восполнить, если хочешь быть честной.
Разбитая голова кивает, не поднимая глаз.
Помни: все, что ты сейчас мне не скажешь, все, что скроешь, о чем умолчишь, так и останется незаживающей раной и будет разрушать нас. Нас, меня, но прежде всего тебя самое.
Знаю, произносит разбитая голова и кивает, не поднимая глаз.
Вечером Ханс еще раз пишет Катарине: «заклинаю тебя: не трусь».
Всю ночь лежит он без сна рядом с Ингрид и видит, как Катарина извивается в объятиях другого, молодого мужчины. Неужели он уже в сентябре предчувствовал, что вот этим все кончится? От одного упоминания слова «любовь» его теперь всю жизнь будет тошнить.
Он, наверное, совсем спятил, если объявляет свое поражение работой. Наверное, тому есть причина. Вероятно, так он откладывает какое-то другое дело.