Свадебный спектакль, который сыграла Катарина для Ханса спустя два дня после бурной сцены на вокзале, был вдохновлен ее любовью к нему.

Однако в равной мере он был вдохновлен и ее горячим желанием остаться в театре. Ведь если бы Ханс ей не поверил, то разве не пришлось бы ей навсегда оттуда уехать?

За всю свою жизнь она никогда не видела ничего прекраснее пыли, поднимающейся в свете рампы над черным дощатым полом, когда Фоант говорит Ифигении и ее брату Оресту «прощайте». Катарина стоит в кулисах, созерцая одновременно и превращение, и то, как это превращение создают. Публика плачет, а техники готовятся опустить занавес. Орел, которому надлежит пасть наземь в волчьем ущелье, сделан из настоящих перьев и весит три с половиной килограмма, но для того, чтобы его падение вызвало у публики желаемое потрясение, а не смех, к чучелу прикрепляют леску, а потом медленно-медленно опускают, и тогда орел, паря на глазах у зрителей, пересекает задник сверху вниз по диагонали. Так он кажется могучим и величественным. Правду, говорит Клаус, декоратор, нужно делать как следует, чтобы в нее поверили. Для «Битвы Арминия» фон Клейста весь пол покрывают пахотной землей, актеры вынуждены перемазаться с головы до ног, но для понимания пьесы важно, чтобы грязь облекала их во время спектакля, как вторая кожа. Предательство выглядит в синем свете не так, как в красном, ария во время репетиции, под аккомпанемент одного лишь пианино, воспринимается не так, как в сопровождении оркестра. Труппа из Софии приезжает на трехдневные гастроли, Катарина не понимает по-болгарски ни слова, и все же игра производит на нее глубокое впечатление, после финального спектакля они все вместе сидят в театральном буфете, и пьют, и поют, и разговаривают друг с другом, в том числе Катарина и, конечно, Вадим.

Примерно полгода спустя Ханс и Катарина совершенно точно узнают, что именно 21 сентября Катарина во второй раз, и теперь уже добровольно, осталась ночевать у Вадима. Нет, не добровольно, а потому, что забыла в Берлине ключ от своей франкфуртской мансарды. «Mi chiamano Mimi». Что значит «осталась ночевать»? Она на матраце, а он в постели. Больше ничего. Больше ничего? Да. Правда ничего. Следующий день они провели вместе на развалинах бывшей пивоварни, на солнце, теплом-теплом, под открытым небом. Там она рисовала Вадима и стирала, исправляла и подчищала его взгляд до тех пор, пока не испортила портрет. Тогда она его окончательно смяла и при первой же возможности выкинула. Как он смотрел на нее. А вечером был немой фильм «Нибелунги», ретроспектива Фрица Ланга. Именно потому, что он был немой, она сидела как зачарованная, ни на секунду не отвлекаясь от экрана. Сидела? Или «сидели»?

У нее в календаре это никак не отмечено.

Госпожа стоит с хлыстом в руке, перед нею на полу горничная, она подставляет госпоже обнаженную задницу, но в остальном горничная одета вполне прилично, в фартучке и в чепчике. Ханс принес эти картинки Катарине на месячный юбилей их свадьбы. Серию этих фотографий он скопировал в черно-белом виде и вставил в паспарту, чтобы их искусственность и манерность сильнее бросались в глаза. Черно-белый ландшафт из рюшей служит наготе своего рода рамкой. Он говорит: вот, взгляни. Она перебирает фотографии, он сидит напротив. Смотрит, как она рассматривает картинки. С серьезным лицом перебирает она эти изображения, словно то, что лежит у нее на коленях, – альбом Дюрера или папка с коллажами Пикассо. Госпожа бьет покорную подчиненную, служанка в слезах поднимает глаза на госпожу, госпожа наотмашь бьет служанку хлыстом по упругим грудям и приказывает служанке, взирает сверху на ту, которая должна выполнять все, что ей велят. Ханс видит, как Катарина рассматривает картинки. Он видит, как то, что он ей показывает, прокрадывается в какие-то тайные уголки ее души, не может не прокрасться. Через этот взгляд непристойное проникает в ее мысли. А оттуда никогда уже не выскользнет. Он не испытал бы и вполовину меньшего наслаждения, если бы лицо Катарины не казалось столь невинным.

Катарина пишет Хансу: только когда мы рядом, я чувствую себя счастливой.

И это правда.

Она записывает у себя в календаре: с Вадимом строила макет.

И это тоже правда.

Она не пишет, что по утрам, приходя в театр, сразу же ищет глазами велосипед Вадима. Она также не пишет, что еще дважды ночевала у Вадима в октябре и один раз – в начале ноября. Она не пишет, что ей нравятся его руки, больше всего ей хотелось бы впиться в них зубами, но она этого не делает. Когда она спит дома у Вадима, то лежит теперь вместе с ним в постели, но всегда одетая, раздевать ее и целовать ему запрещается.

Обо всем этом она умалчивает в посланиях к Хансу, но прежде всего не желает признаваться в этом себе самой.

Что не записано, того и не было вовсе.

Как только представится возможность, в ноябре, в декабре она по вечерам уезжает из Франкфурта прочь, в Берлин. Уезжает – или бежит? Встречается с Хансом ранним утром в «Эспрессо», в «Аркаде», в квартале Николаифиртель, чтобы выпить кофе, садится в поезд на Александерплац, и потому в десять часов, ровно к началу работы, входит в мастерскую.

Он и в самом деле испытал облегчение одиннадцатого сентября, когда на платформе номер два тотчас же сел в обратный поезд и вернулся в Берлин. Облегчение и одновременно смертельную печаль.

Теперь все опять так, как было.

Безоблачно. И трудно.

Он хочет и удержать Катарину, и вместе с тем должен ее отпустить, однако сомнения гложут его самого и сопротивляться им неимоверно трудно. В последние недели ему все чаще вспоминается фраза из одной пьесы Хакса: «Бремя добровольной жертвы делается все более тяжким по мере того, как мы его несем». А не приносит ли жертву она, любя его? Как бы там ни было, ее непосредственностью он пожертвовал в тот сентябрьский день на платформе номер два. Когда спустя два дня она разыграла этот спектакль со свадьбой, встретив его в подвенечном платье, то, в сущности, он на неопределенный срок вступил в брак с сомнением. Может быть, все дело в том, что работа над книгой, которую он пишет для нее, дается ему так тяжело.