Светелка Агаты сделана из папье-маше. Картина, которая висит на стене и которой полагается упасть в начале второго действия, приколота булавкой. Клаус, декоратор, вместе с Катариной и Вадимом заглядывает сверху в эту картонную комнатку, прожектором ему служит карманный фонарик, который он держит в руке. Примерно так, говорит он, опускаясь на колени, сцену увидят из партера. Одним движением руки можно установить стену, убрать стену, погрузить театр в тень или осветить, создать на сцене помещение или пейзаж. В пять часов вечера Катарина в одиночестве сидит в администраторской и ждет звонка. Телефон звонит. Катарина говорит с Хансом так же, как разговаривала с ним всегда, ведь пережитое вчера кажется ей совершенно нереальным. Он тоже говорит с ней так, словно ничего особенного не произошло. Как чудесно. Они говорят друг с другом как всегда. Завтра в Берлине в бистро? Завтра в Берлине в бистро.
Цветы, бокалы для шампанского и пирог, оставшиеся со вчерашнего, черного, дня, еще стоят на столе, когда Катарина вечером возвращается в свою мансарду. Она все убирает, отрезает себе кусок пирога и съедает. Завтра в Берлине в бистро? Завтра в Берлине в бистро. Какая тень омрачила вчера ее жизнь? Что это было? Или совсем ничего не было? Неужели она не может полагаться более на свою память? Спустя день она сидит с Хансом в Берлине в бистро, как всегда. Или как раньше? Ханс выжимает ей в чай лимон, на столе лежат его очки и пачка «Дуэта». «Валентин и Валентина» назывался фильм, который она посмотрела два дня тому назад во Франкфурте. Когда невидимка-Ханс держал ее за руку. Теперь она видит Ханса, он сидит напротив, курит, заказывает еще один корн к кофе и совершенно небрежным тоном произносит: Собственно, я испытал облегчение, когда уехал от тебя два дня тому назад. Облегчение? Да, правда, облегчение. Тут Катарина берет чайную чашку, вытягивает руку, пристально смотрит на Ханса и выпускает чашку из рук, та со звоном падает на пол, и чай превращается на каменном полу в миниатюрный океан с островками-осколками фарфора. И вот уже к ним спешит официантка с тряпкой. И вот уже Катарина встает, просит извинения и отодвигает стул, чтобы помочь официантке.
Мальчишником-девичником назовут они этот праздник задним числом. Назовут день спустя, уже состоя в счастливом браке. Белое летнее платье, к нему фата, сшитая из куска гардины, белые колготки и белые сандалии, которые ее мама носила в шестидесятые и уже собиралась выбросить, а ведь они впору Катарине и снова вошли в моду. Что он скажет, когда увидит ее такой? Предвкушение – еще прекраснее самой любви. В белом летнем платье ожидает она своего жениха, фату она приколола к волосам, на ногах у нее белые сандалии, а еще марш Мендельсона, она торопливо нажимает на кнопку «пуск» кассетного магнитофона, а потом бежит к двери.
Хансу она открывает вся в белом, с головы до ног.
Неужели он ей не верит, не понимает, что его подозрения беспочвенны? Он должен ей верить. В качестве утреннего дара после первой брачной ночи она безмолвно, еще не успев поздороваться, снова протягивает ему ключ от своей берлинской квартиры, так что ему ничего не остается, кроме как этот ключ принять. Потом он поднимает фату и целует свою невесту, потом поднимает ее свадебное платье и снимает с нее через голову, из сандалий она выскальзывает сама, и сама быстро снимает колготки, при этом переступает с ноги на ногу. Теперь в ванне, с белой, свадебной, пеной для купания, он сидит спиной к сливу, чтобы ей было удобнее. Он читал, что у людей с острыми коленями сложный характер, говорит он и показывает на свои колени. Чушь, говорит она, у тебя острые колени, но ты добрый, а у меня круглые колени, и я тоже добрая. Они лепят друг другу на лицо бороды из пены, гонят друг на друга волны, всячески веселятся и выдумывают всевозможные детские забавы, а потом, чистые до блеска, ложатся вместе в постель, брачная ночь поневоле превращается в брачный вечер, полотенце, чтобы защитить простыню от пятен, Катарина, как нравится Хансу, заранее положила под подушку.
И все же, пока она испытывает облегчение оттого, что они помирились, и он испытывает облегчение оттого, что они помирились, и пока она смеется и пока смеется он, и пока она его целует и пока он целует ее, в разгар всей этой радости в условном пространстве, за пределами их плоти, один пласт времени незаметно отделяется от другого. Кошмар, который Катарина в течение часа переживала в уборной на Франкфуртском вокзале, и он, и она обходят молчанием, этот кошмар не вызывает никакого отклика. Ханс не говорит о нем, потому что не может и не хочет о нем знать, а Катарина – потому что не рассказывает о нем Хансу. Слезы умиления выступают у Ханса на глазах от всей этой постановки, которую сыграла ему милая его девочка, однако в этом театральном действе он различает и капитуляцию. Вот только чью, ее или его, он не понимает.
В шесть часов вечера свадьба завершается, Ханс должен вовремя явиться домой на ужин, ведь сегодня приходит в гости Хайнер, да, Хайнер Мюллер. А Катарина опять возвращается во Франкфурт.