В пятнадцать сорок восемь приедет Ханс. Они уже тринадцать раз праздновали одиннадцатое число, и сегодня будет как раз четырнадцатый.

Пятнадцать сорок восемь, платформа номер два. Две недели тому назад, когда он впервые навестил ее здесь и они спали вместе в ее мансарде, он чуть было не опоздал на поезд. Как сумасшедшие неслись они по привокзальной площади, чтобы успеть, но сегодня она пришла вовремя, к пятнадцати сорока четырем. В этот день, четырнадцать месяцев тому назад, они оба оказались в автобусе пятьдесят седьмого маршрута, в нужном месте и в нужное время.

Еще два минуты, и поезд прибудет на объявленный путь. Сегодня она все делает вовремя, а вчера позвонила на полчаса позже, чем они условились. Но и он тоже недавно полдня заставил ее ждать своего звонка.

Пятнадцать сорок шесть. Вчера, почти в это же время, она рассказывала Вадиму про Ханса. И только тут она вспомнила про их договоренность и взглянула на часы. Они условились, что она позвонит в пятнадцать тридцать, но, когда она вбежала в администраторскую, было уже две минуты пятого.

Забыла? Мы ездили за город, на велосипедах. Кто «мы»? Мы с Вадимом, ездили на Хелену. Что еще за Хелена? Ну, озеро такое. Вы купались? Да, сказала она, вода же еще теплая. Значит, хорошо провела время. Да, сказала она, неплохо. Представь себе, мы съели двенадцать блинов. Двенадцать блинов? Ну, не каждый по двенадцать, а мы вместе, то есть каждый только по шесть. Каждый только по шесть. Хорошо, хорошо.

Вот и поезд прибывает на объявленный путь. Едва заметив за одной из вагонных дверей силуэт Ханса, Катарина бросается за этой дверью следом, чтобы тотчас же обнять его, как только он выйдет.

Ханс с силой нажимает на ручку двери и выходит.

Ханс стоит на платформе, не сопротивляется, когда она его обнимает, но замирает неподвижно и не трогается с места, дожидаясь, пока не разойдутся другие пассажиры, и только тогда говорит Катарине: этим же поездом я снова уеду назад в Берлин.

Катарина не понимает: Как это «снова уеду назад в Берлин»?

Я должен выкинуть тебя из головы, говорит Ханс.

Катарина не понимает.

Все кончено, говорит Ханс.

И вот он уже снова ставит ногу на подножку.

Поезд стоит во Франкфурте десять минут, за это время в голове состава отцепляют локомотив, а другой локомотив прицепляют в хвосте, и тогда начало вдруг превращается в конец, а конец вдруг превращается в начало, и тогда поезд, пунктом назначения которого является Франкфурт-на-Одере, поскольку за Одером начинается Польша, снова едет в Берлин.

Кончено? Как это «кончено»?

День в день, ровно четырнадцать месяцев тому назад, они оба в нужное время вышли из автобуса пятьдесят седьмого маршрута, день в день, ровно четырнадцать месяцев тому назад она не опоздала, и он тоже не опоздал. День в день, ровно четырнадцать месяцев тому назад вот этими самыми ногами, на которых стоит сейчас, она забрела в свое собственное счастье. А он в свое. Разве не так?

«Я должен выкинуть тебя из головы», что это значит?

Прежде чем Катарина успевает понять, что это значит, Ханс захлопывает дверь вагона, прежде чем Катарина успевает понять, что это значит, поезд снова трогается, в пятнадцать сорок восемь он прибыл, а в пятнадцать пятьдесят девять снова отправляется с включенными красными огнями на последнем вагоне до конечного пункта назначения – в Берлин. А она просто стоит там, где кончается страна. Линия разграничения по Одеру и Нейсе, линия разграничения по Одеру и Нейсе, шепчет она про себя, спускаясь наконец по тем же ступенькам, по которым только что взбегала, радостно предвкушая встречу, предвкушение же прекраснее любви, ведь правда? – линия разграничения по Одеру и Нейсе, пока не оказывается на ровной земле, а потом не спускается еще ниже, навстречу зловонию мочи и дезинфицирующих средств и зеленому свету неоновых ламп, в самую-самую преисподнюю, в вокзальное чрево, в вокзальную уборную Франкфурта-на-Одере, где нет ни белого дня, ни августа, ни города, ни пейзажа, и где и ей бы хорошо исчезнуть.

Череп Ханса, в прошлом ее родной дом. Сколько составляет сумма чисел пятнадцать и сорок восемь? Вход – десять пфеннигов, так написано на картонке, которую поставил на свой столик человек в белом халате. Но ведь эта молодая женщина не входит, шатаясь, она обрушивается в бездну, как уносимый ветром листок, а дно бездны находится за дверью с надписью «Дамы», в большом, отделанном плиткой помещении, между четырьмя кабинками справа и четырьмя кабинками слева. Прислонившись к холодной стене в конце комнаты, она сползает на пол, начинает громко рыдать и так, продолжая рыдать, корчится на полу. Человек в белом халате вскакивает со стула, заходит на несколько шагов в помещение с надписью «Дамы» и произносит: Девочка, ну, не убивайся так, все еще наладится. И через несколько минут добавляет: Ну не может же быть, чтобы все было так плохо. Но больше он уже не может придумать ничего, чем можно было бы ее утешить, и потому возвращается на свое рабочее место. Входит господин, он хочет в уборную и потому кладет на блюдечко десять пфеннигов. Потом входит дама, потом еще двое господ, потом еще дама и мать с ребенком. То и дело раздается звон монет, потом клиенты в зависимости от пола идут налево, за дверь с надписью «Господа», или, немного поколебавшись, направо, откуда доносятся странные звуки. Когда клиентов нет, человек в белом халате встает со стула, распахивает дверь с надписью «Дамы» и бросает взгляд на юную дурочку, которая все еще корчится на полу, не в силах замолчать, и все рыдает и рыдает.

Но Катарина не замечает входящих, она не видит ни человека в белом халате, ни дам, исчезающих в кабинках, она не видит ни матери, ни ребенка. Она не слышит журчания мочи, не ощущает смрада. Нет, она обхватывает ладонями лицо Ханса и прижимается к нему вплотную, так что они оба, с их губами, носами и закрытыми глазами оказываются словно бы заключены друг в друге, как в темнице из плоти и крови.

А помнишь, спрашивает она его, как мы недавно стояли на балконе с бокалами вина в руках и удивлялись, почему, собственно, мы держим бокал, если могли бы выпустить его из рук?

Помнишь, как я, после того как ты проводил меня домой, снова проводила тебя до трамвая? Как ты сказал: можно бесконечно ходить так туда-сюда?

Помнишь, спрашивает она его, как ты по пути в Вену в самолете написал мне открытку, на высоте две тысячи метров?

Помнишь, как ты читаешь, положив голову мне на колени?

И как я смеюсь, когда ты говоришь со мной на языке опечаток и вместо «головные боли» произносишь «боловные голи»?

Но Ханс не отвечает.

Целый час плачет молодая женщина в вокзальной уборной Франкфурта-на-Одере, пока плач ее внезапно не переходит в смех такой, словно она немного не в себе. Тогда человек в белом халате говорит, что сейчас ей лучше уйти. Он берет ее за локоть, помогает встать и выводит из уборной.

Куда идти той, кому отрезаны все пути? Уж во всяком случае не к себе в мансарду. Там еще стоит на столе пирог, два бокала для шампанского и букет. Сколько составляет сумма чисел четырнадцать и одиннадцать? В кино рядом с вокзалом идет русский фильм. Фильм отличный, говорит ей невидимка-Ханс, русские лучше всех понимают, что такое монтаж, невидимка-Ханс берет ее невидимой рукой за руку и ведет в кино. Полтора часа невидимкой сидит рядом с ней и держит ее за руку. Но потом полтора часа заканчиваются, а вместе с ними и фильм. Катарина выходит на улицу, с тем же неослабевающим ощущением конца. Время кажется таким тягучим и вязким, словно лишилось сил, необходимых для течения. Навеки теперь пирог, бокалы для шампанского и цветы, которые Катарина поставила на стол в своей мансарде в прошлой жизни, так и останутся на столе.

Единственный, кого она знает во Франкфурте, – это Вадим. Когда она является к нему, он впускает ее, предлагает ей стул и спрашивает, не сварить ли ей кофе. Больше он ни о чем не спрашивает. Они пьют кофе. Потом он устраивает ей в углу комнаты подобие постели, и она ложится спать как есть, не раздеваясь.