Это же лестница в заштатном театре, а ощущается как трамплин, по собственным неуверенным шагам замечаешь, какая сила тебя подстерегает, норовя сбить с ног и сбросить вниз, а ведь Ханс не умеет плавать. Но ему в любом случае нравится, как она движется за работой: ненакрашенная, в туфлях без каблуков, собрав волосы на затылке. Она бодро показывает Хансу здание театра, уже называя его своим театром, это притом, что и полутора недель еще не прошло, прыгает как козочка и взбегает и спускается через две ступеньки. Это лестница в провинциальном театре, а ощущается как трамплин. Им навстречу идет какая-то толстуха, и от мамочки тебе тоже привет, произносит Ханс громко и отчетливо, а потом умолкает и пропускает эту женщину, похожую на секретаршу из конторы какого-нибудь предприятия. Потом, по дороге к ней в мансарду, она рассказывает всякие местные байки: реквизитором у них, например, работает один тип, от которого уже по утрам пахнет мятными карамельками; так он пытается перебить запах шнапса, выпитого на завтрак, Катарина качает головой, мол, куда там, напрасный труд, и Ханс тоже улыбается. А у костюмерши такая нежная кожа, что на висках просвечивают жилки. А разве практикантке, начинающему декоратору, не положено заниматься совсем другими вещами? Разве здесь не ставят Клейста и Верди?
И от мамочки тебе тоже привет. Катарина не забыла, каким странным и даже жутким взглядом посмотрел на нее Ханс в этот раз на Балтийском море. Целый день провела она в поезде, только чтобы сделать ему сюрприз одиннадцатого августа. Из Берлина бросилась во Франкфурт, чтобы подписать договор аренды этой мансарды, потом кинуться из Франкфурта назад в Берлин, на вокзале Остбанхоф тотчас же пересесть на поезд до Грайфсвальда, с платформы она увидела дом, где еще несколько недель тому назад жила с Хансом, на одиннадцатом этаже, она посчитала этажи сверху вниз и узнала их балкон. Потом из Грайфсвальда автобусом до Аренсхопа, и едва успела к вечеру на пляж. Ханс в плавках, с женой и сыном в придачу, импровизированная подушка из песка, жестянка с нарезанными на кусочки яблоками и морковкой. Ханс погружен в чтение, и она даже знает, чего именно: нового издания Мопассана, которое они, тогда еще потерпевшие кораблекрушение счастливцы, купили вместе. Ингрид и Людвиг учатся стоять на руках в воде, и тут тень Катарины падает на страницу рассказа, большая тень, ведь из рюкзака торчит ее палатка, Катарина просит сигарету, и Ханс, почти не поднимая глаз, начинает искать и произносит: у меня только «Клуб», щелчком по дну пачки выбивает сигарету и протягивает пачку ей. Смотрит на нее и словно бы не видит. Не понимает, кто перед ним. А когда наконец понимает, что это она, Катарина, явилась в разгар его семейного отпуска, как в прошлом году, но это не прошлый год, это уже нынешний, когда он узнает ее, а Ингрид уже давным-давно известно, как выглядит его возлюбленная, а когда он понимает, что это неожиданно выросла перед ним Катарина, рот его сжимается, а кожа, несмотря на загар, вдруг делается серой. В прошлом году все было по-другому, а сейчас он боится, что его застанут здесь с ней, боится, и все, ничего больше.
В ее франкфуртской каморке только и есть, что матрас, брошенный на дощатый пол, ни дать ни взять третье действие «Богемы», говорит Ханс и садится на это «ложе», пока Катарина заваривает чай. Лишнего ключа для него у нее на сей раз нет. Она торжественно вручила ему ключ от берлинской квартиры, а он без всякой торжественности вернул его несколько дней спустя. Такая нежная кожа, что просвечивают жилки. Уж не восторгается ли она этой женщиной? Именно ее, а не его прихода ждала она, когда он внезапно появился у нее на пороге. На лице у нее изобразилось разочарование, но, как только он начал расспрашивать, она рассмеялась. Твоя подруга? Нет, одна знакомая из Лейпцига, я с ней встречалась у отца. А что, если эта знакомая – на самом деле мужчина? Да нет же, ее зовут Ханна. Ханна в тот день так и не пришла. И все-таки он снял ключ с кольца, отделил от связки и положил ей на стол. И отказался взять его снова, как она ни уговаривала. Что, если теперь, когда она может от души наслаждаться свободой, она станет совсем другой? На чужой почве иногда появляются чужие люди, лишь внешне похожие на тех, которых ты знал прежде. Обходя вместе с ней театр, он чувствовал себя словно на трамплине, простирающемся далеко-далеко над водной гладью. А вода внизу была глубже, чем он мог вынести.
Ночь она провела в кемпинге, она могла бы устроиться и где-нибудь в другом месте, но, поскольку обратный автобус до Грайфсвальда отходил только рано утром, она осталась здесь. Никакого пляжа, никаких дюн. И внезапно любовь ее выросла так, как под силу только любви к чему-то, что угрожает исчезнуть. На следующее утро перед самым ее отъездом Ханс все-таки появился на остановке, и ей мучительно захотелось броситься ему в объятия.
Присутствовать на репетициях ей разрешалось, более того, полагалось, сказал режиссер, милашка в узеньких очках-половинках. Один актер попросил напечатать ему его реплики. А ассистенту декоратора – его зовут Вадим, но он не русский! – она помогает строить макеты. А не будет ли кто-нибудь из этих троих над ним смеяться, когда он опять пойдет с ней по лестнице? Если бы он после полугодичного изгнания не вернулся снова в семью, то в таком случае жертва была бы напрасна. В конце концов не только за его счастье, но и за счастье Катарины платят другие. Его близкие, которые не виноваты в том, что он отпал, изменил. Случается, что Людвиг теперь запирается у себя в комнате и не открывает, когда Ханс стучит в дверь и просит его впустить. Недавно Ханс тайком почитал дневники мальчишки. Катарина хочет завести с ним ребенка, но, в сущности, даже не подозревает, что это значит.
С гордостью показывала она ему свой театр и с гордостью же показывала его своему театру. Теперь он спрятался за маской отца. «Истинно говорю тебе, что в эту ночь, прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от меня». На Пасху они слушали «Страсти по Матфею», и она до сих пор помнит, как они снова и снова перематывали назад и пересчитывали ноты, в которых Петр оплакивает свое отступничество. «Und wei-i-i-i-i-i-i-ne-e-te bi-it-ter-li-ich»[38]. Раскаяние Петра Бах вмещает в пятнадцать нот.