Официантку из «Аркады» зовут Барбара. Она красивая, похожа на русскую. Прикажешь к ней ревновать? – спрашивает Катарина, но не спросила бы, если бы до конца была уверена, что Ханс ее высмеет. И все же, с тех пор как он показал ей фотографии со своего пятидесятилетнего юбилея, она не настолько уверена в его чувствах, как в первые три месяца. Зачем он вообще показал ей эти фотографии? С психологом, которая как раз закуривает сигарету, у него был роман, длившийся больше девяти лет. И с хорошенькой ведущей новостей, вот тут слева, которая прислонилась к печке, его отношения продолжались целых три года. Обе они до сих пор прекрасно ладят с его женой, хотя та явно о чем-то догадывалась. А он в свою очередь знал, что Ингрид нравится его коллега Бернд. Что значит «нравится»? Это значит, между ними могло быть и что-то посерьезнее. Судя по тому, как он, танцуя на вечеринке, ее обнимал, изучил он ее просто досконально, сказал Ханс и рассмеялся. Средний палец на правой руке, которой он протягивает ей фотографию, пожелтел от табака. Обручальное кольцо он не носит. Людвиг, говорит он, совсем побледнел, когда увидел, как они танцуют. А когда еще и вот эта, сказал он, поискав среди снимков нужный и ткнув наконец пальцем в короткостриженую головку на фотографии, поцеловала меня в губы, мальчишка выбежал и целый вечер не возвращался. От поведения родителей его в буквальном смысле слова тошнило. Но это я узнал лишь позже. Кстати, недурной фотограф этот Мелис.

На следующий день, вечером, когда Катарина уезжает на костер к друзьям, Ханс сидит один в кафе «Аркада». У красавицы Барбары смена была вчера, и сегодня стаканчик корна и пачку «Клуба» ему приносит рябой официант.

Двадцать три часа. За столом напротив, отделенная большим залом, сидит какая-то компания и что-то шумно обсуждает. Ханс кладет перед собой блокнот в клетку, альбомного формата А5. Что же написать ему Катарине? Он пишет: «за столом напротив, отделенная большим залом, сидит какая-то компания и что-то шумно обсуждает». Сегодня он ощущает себя своего рода эхо-камерой. Как будто ему самому не полагается никакого текста. Зато приходится выслушивать каждую банальность этих незнакомцев, которые ему совершенно не интересны. «отделали бунгало. Звуконепроницаемые потолки нам не нужны. Выложено плиткой» – начинает фиксировать он глас народа. Прибегну к писательской рутине, если больше занять себя нечем.

Если так выглядит брак, зачем он вообще нужен? – спросила у него вчера Катарина.

Без него он не был бы тем, кто он есть.

Она кивнула, но через некоторое время с носа у нее капнула в кофе слеза.

От этого брака ему не избавиться никогда, как от врожденного порока.

Она кивнула.

Это сборище что, не может вести себя потише? «Всегда котел с водой, влажность воздуха, газовое отопление».

А у тебя было что-нибудь с кем-нибудь из тех, кто тебя пригласил на костер?

Да. С Себастьяном и с Андре.

С обоими сразу?

Нет. Промокнула слезы салфеткой и снова улыбнулась.

А почему ты с ними рассталась?

Себастьян мне разонравился, а Андре я всегда воспринимала скорее как друга.

Друга, с которым спала?

Ну, так получилось.

Понимаю.

Барбарой зовут официантку из «Аркады». Она высокая и кажется еще выше, когда собирает волосы в пучок на затылке. Пожалуйста, Барбара, два кофе и два бокала шампанского. Хотим отметить этот день. Третье одиннадцатое число, их трехмесячный юбилей, и если бы Катарина могла загадать любое желание, то попросила бы, чтобы у судьбы никогда не кончались одиннадцатые числа. Девять лет, три года. А сколько продлится ее роман с Хансом? Или то, что между ними происходит, – всего-навсего так называемая интрижка? Может быть, через десять лет он будет вот так же сидеть с другой, показывать ее, Катарины, фотографию и говорить: моя бывшая возлюбленная? Как вынести бег времени, когда настоящее мгновение за мгновением соскальзывает в бездну и превращается в прошлое? Но ты мой свежевыпавший снег. Зачем он тогда показал ей эти снимки? То, что он любил других, и так ясно, он ведь куда старше. Даже у нее кроме Гернота было еще три-четыре друга. Однако она завидует его бывшим подругам, ведь он окружал их отношения такой таинственностью и тратил такие усилия, чтобы много лет хранить тот или иной роман в секрете: после свидания у него в квартире мыл бокал с отпечатком губной помады или говорил Ингрид: У нас на радио было еще одно заседание, хотя на самом деле встречался с возлюбленной, а когда Ингрид отправлялась в парикмахерскую, пользовался моментом, чтобы позвонить подруге, или ночью, когда Ингрид уже лежала в постели, быстро набирал номер, чтобы прошептать в трубку: мое сокровище, моя любимая, моя красавица. Так же, как с нею сейчас. Маленького Людвига от этого тошнило, думает она. Разве он не прав? Однако и она уже запуталась в этой паутине лжи. И даже с радостью сочла бы, что тайные уловки Ханса – ее исключительная привилегия. Недавно, когда Ханс ходил с Людвигом в кино, она сидела за ними, через три ряда, только чтобы быть поближе к любимому. Выходя из зала, Ханс потом в толпе украдкой погладил ее руку.

«Он хотел стать художником и фермером. Завести трех свиней, а так ограничиться курами».

Рябой приносит ему второй стаканчик корна, и тут Ханс все-таки записывает под обрывками чужой болтовни одну фразу, обращенную Катарине: «чтобы у нас появилось будущее, мы должны не только пить кофе и спать вместе».

А потом снова следуют разговоры шумной компании: «дом достанется младшему».

А потом опять его собственные мысли: «ты слишком робкая, и боишься предъявлять к себе высокие требования».

Да, это не интеллектуалы. Но и не рабочие. Вероятно, какие-нибудь служащие Министерства культуры. «Эквилибристика. Не знаю, полезно ли такое окружение молодому человеку».

Костер, думает он и продолжает: «моя любовь останется с тобой, даже если теперь, осенью, я чаще буду занят».

Как только начинаешь фиксировать то, чего не можешь отменить, оно превращается в материал. «Одним махом. Моя дочь хочет стать провизоршей, поступить в техникум, мой муж от этой идеи не особо в восторге».

Ханс пишет: «твоя нынешняя позиция, увы, не имеет никакого отношения к искусству».

Ханс фиксирует: «зарабатывает валюту. Потомства нет».

Барбарой зовут официантку в «Аркаде». Она любезна, и любезность ее кажется искренностью, а не профессиональной маской. Если у вас нет «Дуэта», давайте «Клуб», говорит Ханс, и вот уже Барбара подает ему голубую пачку на маленьком блюдце, на салфетке из гофрированной бумаги. «Наше предприятие государственной торговли желает Вам приятного времяпрепровождения!»

Недавно женщина, которая шла им навстречу по улице, вдруг развернулась и бросилась прочь. Его бывшая возлюбленная с Радио–1, объяснил потом Ханс Катарине. Неужели она еще не поняла, что между вами все кончено? Или не важно, поняла она или нет? Катарина каждый день замечает, что на самом деле они с Хансом не два отдельных существа, а одно, цельное и неделимое. Вот уже несколько недель она, подражая ему, стала писать только со строчной буквы, ни одно слово не должно возвышаться над другим, а решить, что является существительным, а что нет, может каждый для себя, ведь правда же? От своих пластинок с фортепианными произведениями Рахманинова она избавилась, подарив Сибилле, вместе со скрипичным концертом Мендельсона, который раньше обычно слушала, когда ей было грустно. Теперь она понимает: не когда ей было грустно, а когда ей хотелось погрустить. Ханс называл это погружением в китч. Тот, кому действительно грустно, говорил он, старается побыстрее вынырнуть из глубины, он не может позволить себе роскошь еще и слушать сентиментальную музыку. Да, она тогда проявляла тщеславие и упивалась собственной грустью. А вот Моцарт другое дело, он не бросает тотчас же своих слушателей в море чувств, каждая его строка проникнута особым смыслом и служит особой цели, она может выражать грусть, конечно, но грусть эта подается как некий процесс для осмысления. Чтобы слушатели спросили себя: Что мы утратили? О чем скорбим? Бах, само собой, поступает так же. Под первую часть Бранденбургского концерта ре мажор она в прошлое воскресенье танцевала как сумасшедшая, когда никого не было дома.

Как такое возможно, чтобы Ханс знал ее лучше, чем она себя самое?

«…а не то наше счастье разобьется вдребезги, мы перестанем понимать, что нас связывает, и рано или поздно расстанемся».

Напротив наконец просят счет, встают, отодвигают стулья. «Желаю на славу поработать, дверь не закрывать?»

Рябой приносит корн № 3.

Безоблачный роман с Катариной продлился ровно три месяца.

Интересно, она на встречу с друзьями принарядилась, накрасилась? А у Себастьяна и Андре появились новые подруги или у них все еще никого нет? А когда она останется ночевать у друзей, у нее будет отдельная постель?

Обычно, когда он бывает с ней здесь, в «Аркаде», и они собираются уходить, он снимает с вешалки и подает ей пальто. Однако она всегда просовывает руки в рукава, стоя к нему лицом, быстро обнимает его, потом вытаскивает руки из рукавов и надевает пальто как положено.