В этом берлинском августе на отреставрированном соборе на Шпрее устанавливают купол, и отныне он отражается в отливающих бронзой окнах Дворца Республики, в этом августе здание, где работает Катарина, неоднократно сотрясают подземные взрывы, производимые по ту сторону приграничной полосы, раньше там когда-то находилась Рейхсканцелярия, а теперь бункер, в котором застрелился Гитлер, а Магда Геббельс отравила шестерых своих детей, наконец сносят, чтобы освободить место для новых строений. В этом августе, кроме тех выходных, когда Катарина уезжала в Лейпциг повидаться с отцом, нет ни одного дня, когда бы Ханс и Катарина не договорились встретиться, хотя бы на полчаса. Интересный человек этот Ханс, говорит ее отец, и к тому же хороший писатель. Ты читала его книги? Конечно. Он подарил мне «Поворот», вставляет Катарина, с посвящением. Да, писать он и вправду умеет. Отец устроил себе в Лейпциге холостяцкую квартирку, а «Биттер Лемон» здесь пьют из двухсотлетних оловянных кружек: Им износу нет. Твой Ханс, говорит отец, понял, что он сам – материал, он мыслит в исторических категориях, ты у него можешь кое-чему поучиться. Катарина с серьезным видом кивает, как будто, любя Ханса, она выполняет трудную миссию.

В этом августе ее коллега Хайке предлагает ей в те дни, когда по вечерам ее нет дома, встречаться с Хансом у нее в квартире. Я же знаю, каково это, когда ты молод, говорит она. Сколько лет Хансу, Катарина предпочитает не упоминать. В конце августа мама с Ральфом уезжают навестить дрезденских родственников, и Катарина впервые приглашает Ханса к себе.

Она живет прямо на Райнхардтштрассе, на пересечении с Альбрехтштрассе, на перекрестке тех ночных дорог, которыми он так часто ходил в юности. Будь молод, напутствуют мертвые. Брехт. Эйслер. Эрнст Буш. После спектаклей в театре «Берлинер ансамбль» дорога вела в бар «Хайо». В артистический клуб «Чайка». В погребок «Эстерхази». Рано или поздно в такую ночь он проходил одной из этих дорог мимо ее дома, который тогда еще не мог быть ее домом, ведь она еще не родилась. Он сейчас оказался в будущем? Будь молод, напутствуют мертвые. Бар «Хайо» вот уже четверть века как снесен, погребок «Эстерхази» уже четверть века как закрыт, от него осталась только маленькая, незаметная дверца, ведущая в подвал, которая открывается раз в сто лет, на миг в памяти Ханса возникает призрак, явившийся им две недели тому назад, эти сто лет как раз завершились, когда он в кругу других юнцов послевоенной поры учился в Берлине мыслить, надеяться и пить. Юность уже четверть века как снесена. Надежда уже давным-давно упокоилась на кладбище. Лишь мышление да пьянство остались от прошлого и с трудом удерживают позиции. Будь молод, напутствуют мертвые. Легко сказать. Слева на темной боковой улочке до прошлого года располагался старинный театр Фридрихштадтпаласт, зажатый меж двух домов, и, чтобы побыстрее добраться от трамвайной остановки до «Берлинер ансамбль», здесь можно было пройти напрямую. Теперь здесь за строительным забором виднеются одни руины. Во время сноса из-под бетонных стен показался изящный остов огромного крытого рынка. На протяжении столетия здесь сначала продавали и покупали хлеб, фрукты и колбасу, потом здесь приютился цирк, во времена Рейнхардта, в двадцатые годы здесь ставили «Орестею» Эсхила, а через каких-нибудь пятнадцать лет соорудили ложу для фюрера, над которой повесили лозунг «Сила через радость!», после войны кое-как залатали проломы от бомб, и танцовщицы каждый вечер, выстроившись в ряд, принялись задирать здесь голые ножки, а днем стал выступать клоун Фердинанд. Тем самым вместе с устаревшим храмом развлечений было снесено все, что это здание являло собой на протяжении всей немецкой истории. Был ли такой снос финалом или только превращением? Будь молод, напутствуют мертвые. Брехт лежит в земле. Ты нам еще нужен, сказал Эйслер. Ты должен себя щадить, ты незаменим. Но Брехт не послушался и умер всего-то пятидесяти восьми лет от роду. Столько же исполнится скоро и самому Хансу. Как ты поступишь с настоящим, которое было нашим будущим, вопрошают мертвые. В узком проходе между стенами двух домов, за чугунной решеткой, виднеются в грязи дощатые мостки, рядом валяются бутылка и смятая газета. Напротив дома Катарины – бункер, колосс, который невозможно взорвать, вместо жил у него пути отхода, вместо внутренностей – тяжелый камень. На его карнизах пробиваются березы. Он мертв? Или только притворяется мертвым в ожидании следующей войны? Гигант Паллант окаменел, когда Афина показала ему свой щит с головой Медузы. Его брат Дамастор в поисках утеса, который он мог бы метнуть в богов, случайно схватил своего окаменевшего брата и швырнул им во врагов. Если бы Ханс родился двумя годами раньше, его бы еще призвали во вспомогательный состав противовоздушной обороны. Отсюда до брандмауэра у самой Стены, силуэт которого вырисовывается так ясно, после военных бомбардировок простирается пустое, открытое взору пространство, посреди поля виднеется вход на репетиционную сцену Брехта, на фасаде висит табличка «охраняется государством», а все, что позади, вот уже четверть века как снесено, на детской площадке на переднем плане не колышутся конские каштаны, как и в то раннее утро, когда, чуть свет, Ханс проводил Катарину на поезд до Кёльна. Полицейский, охраняющий датское посольство, охраняет датское посольство и сегодня, в такой погожий денек на исходе лета он прогуливается перед своей алюминиевой будочкой. Старые и новые времена и их неразрешимые противоречия Ханс оставляет позади, отворяя тяжелую, огромную дверь в доме своей возлюбленной, Катарины, столь же юной, сколь и он в свои лучшие годы.

Она надела короткую юбку, чтобы ему понравиться. Сейчас она показывает ему, где живет. Длинный коридор, ведущий прямо в ее комнату. Слева и справа по коридору другие комнаты, кухня и ванная. А почему она вообще все еще живет с родителями? Квартира слишком большая, я не могу претендовать на собственную. Он только на секунду заглядывает в гостиную Эрики Амбах, тогдашней аспирантки, которая никогда его особенно не интересовала. Книги, кафельная печь, кушетка, перед ней низенький стеклянный столик, и, как же без него, красивый торшер, дизайн которого разработал его друг Лутц Рудольф. Присборенные шторы на окнах, выходящих на бункер. Наверное, так мать Катарины пыталась сделать вид на это чудовище частью интерьера, думает Ханс, следуя за Катариной, которая первой направляется в кухню, она испекла для него пирог. В кухне стена вокруг углового диванчика наполовину обшита сосновыми рейками. Ральф очень радовался, когда добыл рейки, говорит Катарина, он все сделал своими руками. А кто Ральф по профессии? Геолог, отвечает она и опять выходит с пирогом и тарелками в коридор. Локтем она поворачивает ручку двери в своей комнате. Ханс следует за ней с кофейными чашками. Пианино, расписной шкаф в деревенском стиле, письменный стол у окна. Принесу еще сахар. Только обернувшись, Ханс видит в углу ее постель, полускрытую распахнутой дверью.

Латунная, с вертикальными прутьями в изголовье и в изножье.

К этим прутьям ее можно привязать.

Привязать.

Эта мысль властно перечеркивает все, что могло бы послужить темой для разговора.

Привязать? – переспрашивает она и смеется. Ну, поиграть, в шутку. И она быстро отыскивает в шкафу несколько полотенец и лент, широких, прочных полотенец, как он посоветовал, чтобы путы не врезались в тело. Ведь он не хочет причинить ей боль. Конечно, он не хочет причинить ей боль, это же и так понятно. Но она должна раздеться донага. Ну, если он настаивает… И вот она уже лежит, белая на белой простыне. Сначала правую руку, потом левую, потом правую ногу, потом левую. Нет физической работы приятнее той, что значит больше, чем несколько простых действий. Много больше. Он несколько раз обматывает путами сначала одну за другой ее руки и ноги, затем отдельные латунные прутья, и наконец связывает концы импровизированных уз. Похоже на медицинскую повязку. Он обеспокоенно спрашивает, не больно ли ей, не врезаются ли путы в запястья и лодыжки? Нет, все в порядке, отвечает она и улыбается. Тогда он подвигает поближе стул, садится к ее постели и начинает ее рассматривать.

Однажды, еще в детстве, говорит Ханс, я сидел в коридоре поликлиники, ждал, когда меня вызовут к зубному врачу. В кабинете лечили зубы девочке. Я услышал жужжание бормашины, а потом ее крик. Вот тогда я впервые в жизни и ощутил возбуждение.

Странно, произносит Катарина, размышляя, может ли она поделиться чем-нибудь подобным, но ничего такого не приходит ей в голову.

А сейчас? – спрашивает она спустя некоторое время.

А сейчас, говорит Ханс, я выйду на кухню, налью себе стакан воды и вернусь. Хорошо, говорит Катарина.

Ожидая, когда вернется Ханс, она замечает, что ноги у нее мерзнут и покрываются мурашками. Мама просила ее купить лука, но она забыла об этом от волнения, вызванного предстоящим приходом Ханса. Вообще-то странно, думает она, я голая, а он остался в одежде. Может быть, он стесняется и потому не возвращается ко мне? Снизу долетает рокот мотора, это останавливается, а потом снова трогается с места автобус. С детской площадки доносятся крики играющих ребятишек. Время от времени мимо проезжает машина. Когда она была младше, то иногда, подолгу лежа вечером в постели без сна, зачарованно наблюдала, как скользят по потолку ее комнаты пятна света, отбрасываемого автомобильными фарами. Но для этого пока еще слишком светло.

Наконец, и это продлилось куда дольше, чем нужно, чтобы налить и выпить стакан воды, Ханс снова возвращается в комнату. Что ты там делал? Сидел на кухне и курил, зная, что ты здесь. Зная, что я здесь? – спрашивает Катарина, качая головой. Зная, что я в любую минуту могу вернуться и на тебя посмотреть. Но ты всегда можешь на меня посмотреть. Да, но не так, самое сильное возбуждение вызывается возможностью. Сильнее возбуждения от того, что происходит в реальности? Намного сильнее, отвечает он, ведь только то, что мы воображаем, лишено недостатков, безупречно. Значит, когда я свободна, тебе во мне чего-то не хватает, говорит Катарина и в шутку дергает путы, словно стараясь освободиться. Нет, дело не в этом, говорит Ханс и улыбается ей, однако вид у него при этом рассеянный, будто он думает о чем-то своем. Катарине невольно вспоминается рука гиганта, пытающаяся удержаться за колено богини Дориды, своей противницы в бою. Или, спрашивает она Ханса, ты связываешь меня, просто чтобы я не убежала? Может быть. Значит, я тебя пугаю?

Ханс не отвечает, а вместо этого тщательно распускает путы у нее на ногах, расстегивает ремень и снимает его, а потом говорит ей: Повернись на бок.

Он бьет ее, раз, другой, третий, так что Катарина вздрагивает, и на теле ее проступают красные рубцы. Потом он откладывает ремень и начинает целовать ее в красные рубцы, уже вспухшие.

Только теперь, думает Катарина, она узнала его по-настоящему. Он всецело отдался ей или она ему? Или, если двое искренне любят друг друга, одно неотличимо от другого?

Знаешь, говорит она, когда Ханс развязал ей руки и лег рядом с ней, и голова ее лежит у него на плече, знаешь, мне кажется, я могла бы родить от тебя ребенка.