Знаешь, говорит Катарина своему приятелю Торстену, он даже нарисовал фломастером точку на бокале, чтобы обозначить место, откуда я пила.

А ее приятель Торстен смеется и говорит: да это же старый-престарый фокус. Потом он встает, чтобы подбросить на решетку гриля еще парочку сосисок. Вот уже пять лет в октябре он устраивает такой пикник с костром, когда родители уезжают на остров Хиддензее.

Катарина говорит своей подруге Анне: в ноябре Ханс должен поехать в Австрию, но он не хочет, потому что тогда нам придется расстаться на неделю.

Ему разрешают выехать в Австрию?

Да, на писательскую конференцию.

А у него есть загранпаспорт?

Понятия не имею, наверное, есть.

Он может поехать в Австрию и не хочет, из-за тебя?

Да.

Но он едет?

Конечно, это же официальная командировка.

Ну, тогда беспокоиться не о чем, говорит Анна и при этом смотрит на Катарину так, будто Катарина – это Ханс, а она, Анна, – Катарина и злится на Ханса, она смотрит на Катарину так, как, по ее мнению, надлежит Катарине смотреть на Ханса.

Но он же имеет право говорить, что будет по мне скучать.

Конечно-конечно, соглашается Анна.

Красивый Генри внизу на берегу достает из чехла гитару и начинает петь «Candy says»[31].

Катарина встает и говорит: Схожу-ка я на берег.

В сторонке сидит на скамье Андре и пьет вино. Катарина подсаживается к нему, его она знает лучше всех присутствующих.

«What others so discreetly talk about»[32].

Знаешь, говорит она ему, недавно его бывшая возлюбленная столкнулась с нами на улице и убежала, как только увидела нас вместе.

Ну да, говорит Андре, это тоже тяжело.

Для нее, переспрашивает она, или для меня?

Для вас обеих. Ты теперь та, кем она была когда-то, и, может быть, рано или поздно станешь той, кто она теперь.

Думаешь?

«What do you think I’d see»[33].

Наверное, для тебя было бы лучше, если бы ты не слишком к нему привязывалась.

Думаешь, я для него такая же, как и другие, которые были до меня?

Понятия не имею. Но, даже если нет, лучше не слишком в него влюбляйся.

Катарина знает, что у Андре когда-то тоже был роман с замужней женщиной.

Они всегда делят с нами только часть своей жизни, а для нас они – всё.

Но я думаю, он чувствует то же, что и я.

«That cause the smallest taste of what will be»[34].

Поступай, как считаешь нужным, но береги себя.

По лугу медленным шагом к ним направляется Рут с бокалом вина, спрашивает: Можно? – и садится на скамейку рядом с Андре и Катариной. Рут нравится Андре? Или все дело в том, что Катарина однажды поцеловала Рут? Принесу-ка я себе тоже чего-нибудь выпить, говорит Андре, показывает пустой бокал и тихонько исчезает. Катарина чувствует себя как на качелях, когда вот-вот упадешь. Или как на поле, которое колышет ветер. Поля и возмущения полей. Рут говорит о Горбачеве, потом о своем брате-близнеце, который сейчас служит в армии и у которого там вполне хватает времени писать ей письма. А-а-а, говорит Катарина и добавляет: Странно, и еще: Что он там пишет? А потом: Забавно. Наконец Рут произносит: Раньше ты была какая-то другая.

И какая же?

С тех пор как ты связалась с этим Хансом, ты как-то померкла и больше не светишься.

То есть как это «не свечусь»?

Ах, да какая разница.

Катарина думает, что ей, вероятно, не стоило тогда целовать Рут. А Андре, судя по всему, не вернется.

Я принесу себе поесть, говорит Катарина и встает со скамейки.

В этот вечер ей доводится услышать еще вот какие фразы:

У него есть ребенок? Я возненавидел своего отца, когда он ушел от нас с мамой.

Я бы показала ему свои тексты, может быть, познакомишь нас?

И – как он в постели?

У костра Себастьян ссорится со своей новой подругой Верой. Вера плачет, садится на велосипед и уезжает домой одна.

У костра Штеффена тошнит, и он извергает съеденное и выпитое в темную траву.

У костра танцуют на лугу. Каждый принес по парочке кассет, и потому на поле непрерывно раздается музыка, от «Дайр Стрейтс» до «Квин» и Тома Уэйтса. Но Катарине танцевать не хочется.

Сибилла в этом году впервые пропустила их сборище, якобы потому, что ее сестра как раз переезжает.

На следующее утро Катарина еще раз встречается с теми, кто остался на ночь, в кухне за завтраком.

Разве Торстен не был всегда настоящим, верным другом?

Она часто спрашивала у него совета, когда речь шла о мужчинах: не лучше ли избегать того, кто тебе нравится, никак ему не навязываться? Или все усилия ни к чему, если это касается только внешних проявлений чувства, и важна внутренняя независимость от предмета страсти? Но как этого добиться, если влюбленность в том и заключается, чтобы попасть в недобровольную зависимость?

Теперь, когда ей не нужны никакие советы по поводу Ханса, Торстену не приходит в голову ничего лучше, чем над ней насмехаться.

А как же Анна? С ней, как ни с кем иным, было приятно сидеть в каком-нибудь кафе и наблюдать за людьми, за тем, как они разговаривают, ссорятся, важничают, скучают друг с другом, напиваются или пытаются друг друга соблазнить. Но неужели теперь она сама, Катарина, превратится в объект наблюдения? Как будто она слепа и Анна – единственная, кто знает, какую пьесу играют?

Себастьян всегда потел во время секса, и тогда у него над верхней губой выступала испарина. У него над столом покачивалась красная лампочка, под ней он, если Катарина бывала занята, сидел в красноватом свете и писал ей стихи. А сейчас просит ее показать эти стихи Хансу, своему преемнику.

Рут помнит все до мельчайших подробностей, не забывает ни единой даты, никаких политических событий, никаких обстоятельств личной жизни. Лучше бы я хоть раз о чем-то забыла, сказала она однажды Катарине. И тут Катарина, сама не зная, почему, привлекла ее к себе и поцеловала. Интересно, Рут заметила по ее лицу, что она позавчера плакала? Она больше не светится, сказала ей Рут вчера вечером, Рут, у которой еще никогда не было возлюбленного и которая часто сидит по три часа на лестнице и ждет ее.

Сусанна завела роман с русским, Владимиром, и он два-три раза в неделю тайно выбирается из казармы и едет к ней на свидание, хотя за самовольную отлучку грозит суровая кара. Почему бы Сусанне не спросить и у него, нет ли у него в Советском Союзе жены и, может быть, еще и детей?

Штеффен приходит завтракать последним, он вчера перебрал. Катарина частенько сидела у него на кухне, прихлебывая сваренный им картофельный суп. Штеффен любит фотографировать, и за несколько лет бессчетное множество раз снимал Катарину. Иногда она у него в фотокомнате смотрела, как он деревянными щипцами опускает белый лист фотобумаги в проявитель и, когда на нем проступает изображение, осторожно извлекает. Он держал в руках бесчисленных черно-белых Катарин и в нужный момент вешал для просушки на веревку. Но вчера, может быть из-за выпитого, он внезапно дал волю ревности. Ревности, почти ненависти. Что это на него нашло, почему он заговорил таким грубым тоном и в самых мерзких выражениях стал спрашивать ее о вещах, которые его не касаются? Вчера Катарина увидела его душу нагой, и об этом пожалела.

Для того чтобы все это вспомнить, требуется лишь раз или два перевести взгляд с одного на другого, да еще выпить две чашки чаю с булочкой, яйцом и кусочком огурца. С Торстеном она была не такой, как с Анной, а с Анной не такой, как с Себастьяном, Сусанной, Штеффеном или с Рут. До сих пор ей казалось, что Ханс нужен ей, чтобы жить в этом мире, но теперь выяснилось, что он нужен ей, чтобы противостоять этому миру. Она еще помогает убрать со стола, складывает несколько садовых стульев, убирает в сумку свои кассеты с записями «Квин» и говорит друзьям «пока».