В пансионате «Высокие дюны» есть всего один телефонный аппарат для отдыхающих, и находится он внизу в передней, прямо у входной двери. Выходит, позвонить отсюда Катарине, как он обещал, он не может. На пляже было жарко, слишком жарко, чтобы читать. Ингрид и Людвиг сидят сейчас за столом и играют в шахматы, Ханс читает, до ужина у них целый час. В шесть часов, в условленное время, Ханс откладывает книгу и подвигает стул к окну. С бокалом вина смотрит он оттуда на юго-запад и верит, что Катарина сейчас тоже сидит где-то и вглядывается, вслушивается в даль, надеясь уловить вести от него.

В тишине между двумя ходами у него за спиной Ханс вспоминает, как недавно Катарина в кафе «Аркада» закинула ногу на ногу. Он с трудом удержался, чтобы украдкой не просунуть между ними руку. Не знаю, говорит Ингрид, как выйти из положения. Потом снова наступает тишина. А еще у Катарины круглые колени, ему это так нравится. Возьми слона, говорит Людвиг. На доске передвигают слона, потом коня, потом пешку, потом ферзя. Белые, черные, белые, черные. Внезапно Хансу кажется, будто он ощущает на себе взгляд Катарины, устремленный на северо-восток. Преодолев расстояние в шестьсот километров, его тоска по ней и ее тоска по нему сплетаются друг с другом, словно их не разделяет пространство и время. Черт, а вот это я и не заметила, говорит Ингрид. А что, если бы он стал жить вместе с Катариной? Хочешь переиграть? Нет-нет. У Катарины изящные маленькие ноздри. Крылья носа, когда она возбуждена, начинают подрагивать. Шах, говорит Людвиг. Вставая, чтобы налить себе еще глоток вина, он замечает, как сосредоточенно Ингрид и Людвиг смотрят на доску. Как хорошо им друг с другом. В сущности, думает он, одна любовь ничего не отнимает у другой.

Каникулам положено быть благотворными и скучными, и такими они и выдаются. Ханс лежит на пляже, читает, дремлет, произносит несколько слов, заходит, не умея плавать, в воду только по колено, он пытается совладать со своей тоской и не знает как, ищет тень, читает, дремлет, бросает владельцам мячи, залетевшие из чьей-то игры в его собственное существование, Ханс строит с Людвигом, в сущности еще ребенком, как и, пожалуй, он сам, замок из песка, Ханс снова читает, Ханс не хочет это признать, но тоска и правда болит, вот только где именно таится эта боль, ему непонятно, то ли в диафрагме, где, по мнению древних греков, обитала душа, то ли в сердце, которое уже несколько дней бьется неровно, то ли в легких, откуда дыхание вырывается словно с надрывом? Ханс заставляет себя во второй, а потом и в третий раз отправиться на мелководье, но неизменно, проходя эти несколько шагов, отделяющие его от воды, старается не поднимать глаза, он отказывается замечать мясистые спины и волосатые ноги и руки развалившихся на пляже отпускников, защищая тем самым свой внутренний мир, Ханс утопает в рыхлом песке и видит только этот песок у себя между пальцами ног, он ищет янтарь и не находит, он хочет унестись отсюда куда угодно, он вытряхивает песок из ботинок, но на зубах скрипит по-прежнему. Он идет с семьей в музей, на здешнем берегу отдыхали после набегов викинги, на поле за этим местечком высится курган с могилой такого древнего воина, поблизости сидят на гнездах аисты. В хорошие дни тоска ощущается как первые такты великой Сороковой симфонии Моцарта, в плохие она просто молча ставит ногу Хансу на затылок и давит, но он продолжает жить, вот так, по крайней мере, течет время, они ходят на обед, покупают мороженое или пирожные, когда бывает попрохладнее, катаются на велосипеде по полуострову Дарс, доезжая в одном направлении до Рибница, а в другом – до Барта, и если обойти кругом тамошнего фонтана, то можно увидеть на четырех сторонах его бассейна выгравированные стихи:

Да уж, это не Гёльдерлин, говорит Ингрид. Само собой, откликается Ханс, это Курт Бартель. Тут Людвигу поясняют, что поэт рабочего класса Курт Бартель кратко именовал себя Куба, однако это занимает его ровно три с половиной секунды. Он словно считает про себя со скучающим видом, ожидая, когда отец замолчит, а потом мимолетно улыбается, опять-таки в угоду отцу.

В сущности, Куба был очень талантлив.

«В сущности» звучит в твоих устах как смертный приговор, вставляет Ингрид.

Ну да, соглашается Ханс. К тому же нелегко отречься от собственного призвания и истинного служения народу ради конкретных сиюминутных целей.

Если бы это давалось без труда, поэтом мог бы стать каждый.

Но зачем тогда вообще писать?

Чтобы познавать мир.

Ах да.

В такие моменты Ингрид не может решить, смеется над ней Ханс или просто проверяет по ее реакции, прав ли он.

Кубе хватало одного желания что-то изменить.

Но неужели ты думаешь, что сталевары, рыбаки и хлеборобы после сооружения фонтана стали вместе ходить по вечерам в кабак?

Может быть.

Чушь. Такие желания искажают результаты измерений сильнее, чем грязная тряпка.

Было время, когда Ханс любил Ингрид за такие фразы.

Вернувшись, он украдкой бросает взгляд на телефон, стоящий в нише у входа в пансионат «Высокие дюны». Несколько раз, отправляясь утром за булочками, Ханс пытался позвонить в Кёльн из телефонной будки, но его так и не соединили.

Ты сказал, что наши отношения продлятся, пока я хочу, а я больше не хочу. Вот что скажет ему Катарина завтра, когда вернется и он сможет позвонить ей, он в этом почти уверен. Слушай, помоги мне, чертова пробка сломалась. Нет, сейчас он не поможет Ингрид вытащить пробку, ему надо изо всех сил сдерживаться, чтобы утаить в душе безмолвное: «А я больше не хочу». Сама вытащишь, говорит он, не поднимаясь со своего места у окна. Он замечает, как тишина в комнате становится более глубокой, но ему все равно, да и его тоска вот уже несколько дней не ощущается как Сороковая симфония Моцарта. И почему это у тебя, собственно, такое плохое настроение? А я больше не хочу. Или телефонный звонок раздастся в пустоте. Что? И почему у тебя такое плохое настроение? Нормальное настроение. А я больше не хочу. Ему приходят в голову от трех до пяти причин, почему так все кончится. А если Катарина вообще не пойдет за его письмом на почтамт? Нет, самое главное, чтобы тебе было удобно. Ему нужно выдержать еще неделю отпуска на Балтийском море, пока девочка будет вновь привыкать к берлинской жизни, в которой ему не найдется места. Слушайте, хватит ссориться, говорит Людвиг. Да мы и не ссоримся, говорит Ханс.