Избраны лишь немногие, и эти немногие стары. Она одна молодая, но никто не удивлен тем, что и она стоит в этой очереди. А она до сих пор похожа на свою паспортную фотографию? Ей кажется, что нет, но пограничник возвращает ей удостоверение и машет рукой, идите, мол. По туннелю она проходит на платформу и вдруг оказывается по другую сторону стальной стены. Как выглядит эта стена с восточной стороны, она прекрасно знает. Да и как можно не рассмотреть хорошенько эту стену, когда стоишь на восточной платформе и ждешь поездов на Штраусберг, Эркнер, Аренсфельде. Но теперь то, что обычно было внутри, внезапно оказывается снаружи, а то, что было привычным и обыденным, отсечено и скрыто от глаз. Теперь все внезапно повернулось другим боком, все стало иначе, теперь она перенеслась куда-то по ту сторону привычной картинки, которая прежде служила поверхностью недоступного далекого мира. За белую линию, проведенную в полуметре от края платформы, до полной остановки поезда заходить воспрещается, объявляет голос в громкоговорителе. Катарина и остальные будущие ее попутчики выполняют указание, они не заходят за белую линию и даже предпочитают держаться в центре платформы. В торце крытой станции стеклянный экран отделяет верхнюю часть здания от того воздуха, что в принципе еще остается восточным, но, поскольку может выехать с этой платформы на Запад, одновременно приобретает также свойства воздуха западного, а за стеклянным экраном, снаружи, установлена металлическая площадка, и на ней патрулируют границу солдаты с автоматами за спиной, так что можно различить их силуэты. А за стальной стеной, которая проходит параллельно железнодорожным рельсам и с этой стороны тоже представляет собой стальную стену, вероятно, и сегодня, как обычно, поезда хорошо знакомой Катарине городской железной дороги следуют в Штраусберг, в Эркнер, в Аренсфельде. Или нет? Или Восток, который до сих пор был для нее настоящим, в тот миг, когда исчезает у нее из виду, может быть, и вовсе перестает существовать? Неужели она, Катарина, чуть-чуть зайдя на вокзале Фридрихштрассе на другую сторону, уже отринула свое настоящее, навсегда отбросив его в прошлое? Или этой серый вокзал – место, наделенное властью объединять под своей крышей два разных настоящих, два разных времени, две разные реальности, для каждой из которых другая – потусторонний мир? Но где тогда находится она, когда стоит точно на границе? Может быть, ничейная земля называется так потому, что всякий, кто сюда случайно забредает, забывает, кто он?

Как раз когда поезд въезжает в здание вокзала и останавливается, а голос в громкоговорителе объявляет, что теперь за белую линию заходить можно и все готовятся пересечь ее и сесть в вагоны, Катарина внезапно обнаруживает в толпе знакомое лицо: это же Йенс, ее одноклассник, первый поцелуй в ее жизни. Йенс, кричит она и бросается к нему, что ты здесь делаешь? Ведь ей кажется почти чудом, что единственный молодой человек кроме нее, который стоит на этой платформе, – один из ее бывших одноклассников, но Йенс смотрит непонимающе, он, по-видимому, ее не помнит, наконец подает ей руку, но по-прежнему молча. Я еду на юбилей, моей бабушке исполняется семьдесят, говорит она и добавляет: А ты что здесь делаешь? Ты совсем не изменился! Но Йенс все-таки изменился, ведь он молчит и не радуется встрече. А вдруг она обозналась, думает она и невольно бросает взгляд на его руки, но все правильно, у него нет мизинца, его Йенс еще в первый год учебы на столяра отрезал циркульной пилой. Йенс – это Йенс, но одновременно здесь, по ту сторону стальной стены, он и не Йенс. Ну, хорошо, говорит она, кажется, пора садиться. Да, говорит Йенс, кивает ей и уходит от нее в другой конец поезда. Если Йенс теперь какой-то другой, не тот, что был раньше, то, наверное, в той реальности, которая ее до сих пор окружала, происходят невидимые слияния одного мира с другим, думает она, ставя наконец ногу на ступеньку.

И вот поезд трогается, медленно проплывает мимо задворок домов, фасады которых ей хорошо известны: отеля «Альбрехтсхоф», артистического клуба «Чайка», – далеко позади она даже замечает на миг в створе улицы дом, где живет, и окна собственной комнаты, где ее больше нет, наконец, снова вблизи, возникают старые стены клиники «Шарите», потом поезд поворачивает, и перед ней появляются сплошь дома, которых она никогда раньше не видела. А как выглядят дома на Западе? Балконы некоторых новостроек выкрашены в голубой, желтый или даже оранжевый цвет, но герань – совершенно такая же, как у ее мамы на кухонном подоконнике. И все же. Что же именно придает обыкновенной толстухе, развешивающей белье на балконе, особую ауру? А поезд тем временем снова останавливается. Вокзал Зоологический сад. Со своего места у окна она видит людей с чемоданами, старых и молодых путешественников, ищущих нужный вагон, видит киоск, где продается кока-кола, и наконец замечает, прямо перед окном своего купе, совсем вблизи, женщину с ребенком на руках, которая прощается с подругой или с сестрой. А Катарина, никем не узнанная, сидит у себя в купе, посреди западной реальности, женщина с ребенком на руках ничего не знает о том, что на нее устремлены глаза девушки, не являющейся частью этой западной реальности, и не подозревает о том странном состоянии, в котором пребывает Катарина, случайная пассажирка этого поезда, идущего в Кёльн. Катарина внимательно следит за этой сценой, словно только впиваясь взглядом, может различить нечто незримое, придающее этой матери из Западного Берлина ореол святости. Вот жительница Западного Берлина берет ручку своего малыша и машет своей подруге или сестре, садящейся в вагон, что-то говоря при этом. Катарина видит, как шевелятся губы западноберлинской Мадонны. Помаши тете ручкой, наверное, говорит она. И даже не догадывается о прикованном к ней взгляде молодой женщины с Востока, превращающем все, что кажется здесь нормальным, в некий спектакль. Ребенок под руководством матери машет ручкой, поезд трогается, и Катарина, проезжая мимо, замечает, как над этим миром, на который ей только в виде исключения дозволено бросить взгляд, вращается звезда компании «Мерседес».

Название острова в Красном море? – вспомнилась ей школьная шутка. Ответ: Западный Берлин. Город этот невелик, и, как только они отъезжают от Стены, поезд еще два часа снова следует по территории ГДР, само собой, без остановки. Разве немцы в пломбированном железнодорожном вагоне, вроде того закрытого поезда, в котором едет сейчас Катарина, не отправили Ленина из швейцарского изгнания в Россию, чтобы он разжег во враждебной стране революцию, которая с Божьей помощью принесла бы победу Германии и Австро-Венгрии в союзе с Болгарией и Турцией? «Из искры возгорелось пламя» – гласил один из заголовков стенгазеты, который Катарина, в бытность свою пионеркой, вырезала из красной бархатной бумаги. Следующие два часа она теперь глядит из окна на ту часть страны, которую хорошо знает, но которая сегодня, из окна этого поезда, кажется ей чужой. «Социализм = мир», читает она лозунг, растянутый в какой-то деревне поперек улицы над головами прохожих. «Трабанты» стоят у шлагбаумов, старые крестьянки в рабочих халатах без рукавов пропалывают в утренней прохладе свои овощные грядки, на полях полным ходом идет жатва. А потом поезд еще раз останавливается, они проходят последний контроль и пересекают Эльбу.

По ту сторону границы все более ухоженное. Поля аккуратно отделены друг от друга и засеяны до последнего клочка. А еще они меньше. Дома свежепокрашенные или выстроенные из красных кирпичей. В сущности, все, что она здесь видит, уже знакомо ей по рекламе или детективам, которые дома каждый вечер показывают по телевизору. Белье, висящее кое-где на веревках, выстирано «Ариэлем», машины называются «мерседес», «пежо», «фольксваген» или «опель», а краска, которой выкрашены дома, куплена в строительном супермаркете, но и здесь есть старые крестьянки, в рабочих халатах без рукавов выпалывающие сорняки. В конце концов Катарина привыкает к пролетающим за окном видам западного мира и достает дневник. Первую запись она начинает словами: «Я и не знала, что могу так любить».

Ужасная дыра, произносит в памяти Катарины голос Ханса, когда она поднимает глаза на Кёльнский собор, стоящий прямо у вокзала. «Но вот он! В ярком сиянье луны/ Неимоверной махиной,/ Так дьявольски черен, торчит в небеса/ Собор над водной равниной»[26]. Дьявольски черным предстает колосс и в лучах солнца тоже. И вот на нее уже прыгает Зента, огромная собака ее кёльнских родственников, виляет хвостом, бросается ей на грудь, хватит, Зента, слышит она их возгласы, еще до того, как к ней по платформе подходит стайка, состоящая из дяди, тети, бабушки и кузины. Нет, надо же, Катринхен в Кёльне! – говорит бабушка, Катарину обнимают и целуют, сегодня мы специально закрыли магазин пораньше, чтобы тебя встретить! Зента снует то туда, то сюда между ног собравшихся, громко повизгивает от радости, Зента знает ее. Вот только на последнюю Пасху кёльнское семейство навещало их в Берлине, раз-другой в год оно приезжает на несколько дней, отпуск подольше оно себе позволить не может, это слишком дорого, ну, сама посуди, Эрика, двадцать марок в день на человека, ясно же, жалко такие деньги платить. Только Катрин, ее кузина, как несовершеннолетняя при въезде в ГДР была освобождена от принудительного обмена денег и частенько проводила целые недели каникул на востоке с Катариной, каталась вместе с ней на роликовых коньках в тупике Лейпцигерштрассе, пряталась вместе с ней в вигваме на социалистической детской площадке, чтобы выкурить первые в жизни сигареты, ездила вместе с ней на дачу Ральфа на окраине Берлина, и в палаточном кинотеатре, устраивавшемся там каждое лето, позволила поцеловать себя деревенскому мальчишке, который ей нравился. «Мы шли и шли, наконец глазам/ Открылись гигантские формы:/ Зияла раскрытая настежь дверь —/ И так проникли в собор мы»[27]. Ты что, девочка моя, ты хочешь посмотреть собор, прямо сейчас, с чемоданом в руке? Об этом и речи быть не может! На протяжении многих лет Катрин и Катарина переписывались между этими визитами, так же регулярно, как их матери, родные сестры. Дома уже стол накрыт, будем пить кофе! Бабушка тоже с давних пор пишет письма: пока еще жила в Восточном Берлине, – дочери Анни, отделенной от нее Стеной, а теперь, на пенсии, когда переселилась к Анни и ее мужу на Запад, – матери Катарины Эрике на Восток. «Мне пришлось на два часа отвлечься от написания письма, чтобы как следует полить цветы, ведь у нас тут уже четыре дня стоит чудесная погода без дождя, прямо хоть купайся». Вот уже двадцать пять лет обмениваются письмами два, а потом и три поколения, словно такая переписка – нескончаемый разговор. В него Катрин и Катарина включились с детства и делятся подробностями тщательно описываемого быта, как делили одежду, когда то одна, то другая опережала в росте кузину. «Кстати, у нас сегодня фрикадельки с картофелем. Мама сердится из-за того, что одна фрикаделька не влезает на сковородку».

Начался этот заочный разговор вскоре после возведения Стены. Случилось так, что тетя Анни вечером 12 августа 1961 года поехала к своему жениху Манфреду в Западный Берлин и там переночевала. Не принимая решения самостоятельно, на следующее утро она навсегда перебралась на Запад. В сентябре они смогли пожениться, однако родина навеки осталась за Стеной, родина имела вкус голубцов, кёнигсбергских тефтелек и торта с масляным кремом, отныне мамины рецепты приходили по почте: «Добавить мелко нарубленную петрушку, не доводить до кипения, снять кастрюлю с огня, а не то петрушка станет серая. Это все. Приятного аппетита!»

Идем, нам на эскалатор.

Катрин и Катарина никогда не задумывались о том, почему они, хотя и живут так далеко друг от друга, крепко сдружились, подобно тому, как их мамы, Анни и Эрика, зачатые во время отпусков с фронта, никогда не спрашивали, что делал на войне их отец. То, что забыло одно поколение, следующее воспринимало как табу, и то, чего не хватало старшим, осуществляли, сами не зная почему, молодые с пятнадцатилетним опозданием. Они сами распоряжаются собственной жизнью, думают Катрин и Катарина, и с двенадцати лет настаивают на том, чтобы самим вскрывать письма, которыми обмениваются друг с другом, не доверяя ни мамам, ни папам, они делятся первыми тайнами, они ни на секунду не задумываются о том, какой хаос на самом деле царит в их желаниях, склонностях и антипатиях, о том, что в них обитают живые и мертвые и водят их пером: перьевой ручкой марки «Пеликан» из западной посылки или чешской авторучкой с четырьмя стержнями разных цветов.

Ты уже решила, что хочешь посмотреть? За покупками непременно иди на Шильдергассе. В Римско-германский музей? Посмотреть мозаику Диониса? Но Катарина не отвечает, она вдруг застыла, вся маленькая стайка тоже замирает, в чем дело? – спрашивает тетя. У лестницы, ведущей вниз, в метро, сидит на полу небритый старик, в двух метрах от него девушка, немногим старше Катарины, но страшно исхудавшая, болезненного вида, рядом с ней двое плохо одетых молодых людей. Все они сидят на голом полу. Старик поставил перед собой табличку, на которой написал кривыми буквами: «Подайте на еду». Один из молодых людей задремал, другой вместе с девушкой ждет перед тарелкой, на которой лежит мелочь. Разумеется, Катарина знает, что на Западе существуют нищие, но одно дело знать, и совсем другое – видеть собственными глазами. «Истина всегда конкретна», разве не Ленин это сказал? Ханс недавно напечатал для нее эту фразу красным цветом – и подарил ей этот лозунг на их двухнедельный юбилей. Это они от бедности, говорит бабушка. Да какое там, прерывает ее Манфред, просто лентяи, не хотят работать, добавляет он так громко, что те, о ком он говорит, не могут его не расслышать: шли бы работать, вместо того чтобы пить или принимать наркотики. Манфред говорит об этих нищих как о мертвых, как о неживых фигурах, чучелах. Неужели кто-то, у кого есть выбор, и вправду предпочтет сидеть на полу и нищенствовать, вместо того чтобы пойти работать? Катарина невольно достала кошелек, но там только социалистические, ничего не стоящие здесь деньги, нищим они ни к чему. Идем, не задерживайся, говорит тетя, тянет ее за рукав и сводит по ступенькам, пока нищие не исчезают из поля ее зрения. Внизу на платформе Катарина спрашивает: а что они делают зимой, в мороз? Все просто, отвечает Манфред, зимой они лежат на решетках отопления.

Хорошо, что вагон так грохочет и скрипит, и потому во время поездки молчание Катарины не очень заметно. Молчание ее так велико, что без труда заполняет собой те десять минут, пока шестнадцатый маршрут идет сначала под землей, а потом и по земле. Выходит, нищие для тети, дяди и кузины – привычное, само собой разумеющееся зрелище. Сделать понятное и само собой разумеющееся новым, необычным и загадочным – вот истинная цель искусства, недавно сказал Ханс. Неужели у этих людей действительно был выбор и они сознательно решили просить милостыню? Но тут тетя уже нажимает на кнопку открывания дверей, и говорит: Приехали.

Так как же выглядит свобода? Бабушкина квартира располагается в полуподвальном этаже. Хороший квартал, и жилье тут дорогое! – но я хотела быть поближе к Анни. Анни с мужем и дочкой тоже живут в дорогом квартале, но в новостройке, а это еще можно как-то потянуть. Бабушка смотрит из окна гостиной прямо на цветочную клумбу: Разве не красиво? Сквозь цветы она иногда различает ноги людей, которые могут позволить себе квартиры на верхних этажах. Я каждого узнаю по ботинкам! – говорит бабушка, громко смеется и ставит на плиту кофейник. Ну, расскажи, как вы там, просит тетя Анни. Рассказывая, как они там, Катринхен осматривается в комнате. Диван, кресла, книжный шкаф, асимметричный кофейный столик, на нем фикус, на стене картина с латающими сети рыбаками, диванные подушки с вмятиной посередине, нежно-голубой кофейный сервиз на столе – все это Катарина очень хорошо помнит, ведь еще пять лет тому назад бабушка жила в Восточном Берлине. Чтобы в этом удостовериться, Катарина хватает маленькую кругленькую латунную коробочку, с которой так любила играть в детстве, и снимает с нее крышечку, правильно: там, как и раньше, хранятся спички с цветными серными головками. Сейчас она приехала на Запад и одновременно вернулась назад, в собственное детство. Позднее она выходит в туалет и видит в ванной комнате тряпочки, как и раньше, в восточной квартире бабушки Эмми, развешанные повсюду, на батарее, под раковиной, на прищепках на шнуре, протянутом от полочки к стенке, а еще на веревке над ванной. Прямо за домом бабушки Эмми тогда проходила приграничная полоса, и бабушка иногда веселилась, вытряхивая тряпочки с кухонного балкона, так что пыль и крошки, оставшиеся от завтрака, летели вниз, прямо на нос стоящему на посту пограничнику. Раньше бабушка Эмми вытирала своими тряпочками Восток, а теперь вытирает ими Запад.

На завтрак они едят йогурт «Данон». Катрин заезжает за Катариной на мотоцикле. Нищие в пешеходной зоне вокруг Кёльнского собора уже не столь потрясают Катарину. Неужели так быстро привыкаешь к тому, что тебе повезло больше, чем другим? По пути к достопримечательности кузина идет впереди, она следом, и, сделав всего шаг, переносится из настоящего в собор, где времени не существует. В полумраке выделяются серые готические колонны, напоминающие замерзший лес. «В чудовищной бездне царила ночь,/ И холод и мгла, как в могиле,/ И, только сгущая бездонную тьму,/ Лампады робко светили»[28]. По свету Гейне узнал глубину мрака, он не дал ввести себя в заблуждение тому, что было освещено. Как будто предчувствовал, что грядет, думает Катарина. Родись он столетием позже, и в этой Германии его бы прикончили. И как еврея, и как мыслителя.

Когда они выходят из собора, кузина показывает ей башню, пострадавшую во время бомбардировок, тогда пролом спешно заложили кирпичами, чтобы она не обрушилась: заплатку называют «кёльнской соборной пломбой», как будто готическая башня – это зуб. Об этом Катарина должна рассказать Хансу, когда снова вернется в Берлин. Разве он сам не пережил войну еще ребенком? Кристиан ждет их в «Макдоналдсе». Знаешь, сначала папа был против, но теперь Кристиан – член нашей семьи, говорит Катрин, в подтверждение кладя голову жениху на плечо. Неужели в кафе самообслуживания может быть так чисто? С отделяющими столики друг от друга деревянными, выкрашенными в белый цвет решетками, почти как во дворце. Тем временем она узнает, что кузина изучает банковское дело, а Кристиан собирается стать инженером. На собеседовании при приеме на учебу она сказала, что ее идеал – Аденауэр. Аденауэр? Почему именно Аденауэр? Понятия не имею, но это очень помогло, – и мне это подсказал Кристиан. И снова кладет ему голову на плечо. Аденауэр продал восток за членство в НАТО, говорит Катарина. Да? Это ей недавно разъяснил Ханс. Слушай, извини, конечно, возражает ей кузина, но зачем ты связываешься с таким стариком, у подобных отношений нет будущего.

К ужину Катарина возвращается в полуподвальный этаж, ты не накроешь на стол? В условленное время, в шесть часов вечера, телефон на полке в передней молчит. Я нарежу нам немножко редиски, говорит бабушка. Каждый раз, когда ей нужно в ванную, Катарина подходит к зеркалу, вмонтированному в дверь, и каждый раз думает о том, что это не зеркало Ханса. Держась за руки, стояли они перед его зеркалом в темном коридоре. Она слышит, как бабушка ей что-то разъясняет, и думает о том, что голос, который она сейчас слышит, не голос Ханса. На следующий день, через день и даже еще через день Катарина разгуливает по Шильдергассе, ходит туда, сюда, потом обратно, потом опять туда, сюда. Салат «нисуаз» она попробовала в первый же день, с кусочками тунца и с яйцом, и с видом на Рейн. А потом опять туда-сюда. Все, чего ей когда-либо хотелось, она видит в здешних магазинах, и стоит все это совсем не дорого. Пуловер за пятнадцать марок? За бархатный пуловер в винно-красную и черную полоску, который продавался только в магазинах элитной сети «Эксквизит», ей в последний школьный год пришлось на каникулах целых две недели проработать в детском саду уборщицей. Он стоил сто сорок марок. В детском саду она научилась вытирать пол, сначала влажной тряпкой, потом сухой, воспитательница была вечно чем-то недовольна, а от тряпки мерзко пахло. Туда-сюда. Тетя посоветовала ей сравнивать цены. Тебе, наверное, платят за нахоженный километраж, говорит Катарине в конце третьего дня швейцар в одном магазине одежды. И в самом деле, если подолгу бродить по Шильдергассе, то и правда можно увидеть, как цены на глазах стремительно падают, летнее платье может утром стоить двадцать пять марок, в обед – десять, а к вечеру, может быть, всего две с половиной. И притом и утром, и в обед, и вечером это одно и то же платье. Туда-сюда. Это же финальная летняя распродажа, говорит кузина. Специальное предложение. Слова, которые Катарине еще предстоит выучить. Катарина пытается вспомнить все, что ей рассказывали на уроках государствоведения про разницу между потребительной и меновой стоимостью.

Телефон вечером не позвонил ни разу.

Спит ли Ханс в отпуске со своей женой? Туда-сюда, пока все, что можно продать, тебе практически не навязывают. Хорошие вещи ты выбрала, говорит бабушка, которая отложила деньги на покупки для внучки от своей пенсии, и хвалит: платье, красивые туфли, пять футболок, два легких свитера, один шейный платок, один пиджак, одни шорты и одни штаны. И на все потратила меньше ста марок, подумать только. И это еще даже не включая салат «нисуаз». С невидимым Хансом напротив, за столиком с видом на Рейн.

А вдруг с ним что-то случилось? Ах, деточка, говорит бабушка, да там наверняка просто нет телефона. Катарина бросается к бабушкиному зеркалу, и это опять не зеркало в квартире Ханса.

Вообще-то день рождения у бабушки только завтра, сегодня лишь его канун, и длится он до половины второго ночи: с картофельным салатом, рублеными котлетами и тортом с масляным кремом. Коржи, пропитка, бесцветная глазурь для заливки – все это надо готовить точно по рецепту, тогда получится вкусно. С наилучшими пожеланиями! Жалко все-таки, что разрешение на выезд с Востока никогда не дают нескольким членам семьи одновременно и потому Эрика не может отпраздновать бабушкин день рождения вместе со всеми. Однако Катарина зачитывает мамино письмо: «Мысленно я с вами». Ну как, нравится тебе свобода? – спрашивает дядя Манфред. Собор красивый, отвечает Катарина. Здесь ты можешь открыто высказывать свое мнение, говорит дядя Манфред. Знаю, отвечает Катарина. И покупать все, что пожелаешь. Так она и сделала, так она и сделала, приговаривает бабушка Эмми. А завтра хочешь сходить в музей? – спрашивает тетя. Да. Только представь себе, продолжает тетя, кёльнцы хотели вырыть бомбоубежище и случайно наткнулись на остатки древнеримской мозаики, и прямо на том самом месте построили музей, ведь такая мозаика, в конце концов, не ковер, чтобы свернуть, а потом разложить где-нибудь заново. Кому еще кусочек?

В воздухе идет война, а внизу царит Дионис, бог наслаждения, набранный из крохотных цветных стеклышек. Вверху пылает Кёльн, Colonia Agrippinensis, а внизу обнаженный бог вечно преследует женщин, пирует и упивается вином, его свита музицирует, его окружают прекрасные звери, а крест с неуклюже загнутыми концами, который над землей по воле государства развевается на черно-бело-красном флаге, на дне городской истории по-прежнему всего-навсего вписан в узор, обрамляющий веселую оргию. Жаль, что она не может посмотреть все это вместе с Хансом.

Он и сегодня не позвонит, говорит Катарина вечером бабушке Эмми, пока та нарезает кружочками редиску. Но, деточка моя, он ведь женат. Эмми расставляет на столе масленку, тарелку с ливерной колбасой, банку с маринованными огурцами, хлебную корзиночку, соль и перец. Знаю, говорит Катарина.

Я как-то, говорит бабушка Эмми и направляется к холодильнику, я как-то искала документы, ну, собирала, чтобы пенсию оформить, и в какой-то папке у Карла нашла две фотографии.

Заглядывать в такой холодильник – как смотреть кино, сказал недавно Ханс. В одной руке Эмми сейчас держит блюдо с салатом, оставшимся от вчерашнего праздника, а другой захлопывает дверцу.

На одном снимке он с какой-то женщиной. На другом та же женщина с маленьким ребенком на руках. А на обратной стороне надписи его почерком: на одном «Ставангер», а на другом – «Герти с Петерле».

А что такое Ставангер?

Город в Норвегии, там его часть размещалась во время войны.

Снимай фольгу, и прямо ложкой.

Я двадцать лет прожила с Карлом, двух дочерей ему родила, говорит она, и все-таки не знала своего мужа.

А теперь, когда ты переехала на Запад, ты не пыталась найти эту женщину?

Нет, отвечает Эмми, зачем? Она и ее ребенок мне чужие, меня с ними ничто не связывает.

Катарина пробует представить себе, что у нее в Норвегии есть какой-то дядюшка по имени Петер, но не может вообразить его лица.

А отчего, собственно, умер Карл?

Спился, Катринхен, ему и было-то всего пятьдесят два, говорит Эмми, убирает блюдо с салатом в холодильник и садится за стол.

У всего всегда две стороны, девочка моя, говорит она. И все-таки я желаю тебе счастья.

Поезд, на котором прибыла Катарина, неделю тому назад выехал с вокзала Фридрихштрассе в направлении Западного Берлина и пересек Шпрее, спустя несколько часов он через Эльбу вкатился в Федеративную республику и сегодня, в последний день ее пребывания здесь, для нее совершится и последнее пересечение неких иных границ. Все в этом мире, который Катарина, возможно, видит в первый и последний раз, нужно посмотреть, ее взор должен проникнуть до самого дна свободы, а дно это, без сомнения, располагается здесь: над входом в подземный мир красуется надпись «Секс-шоп», в витрине выставлены фотографии полуодетых женщин. Катарина заприметила этот магазин несколько дней тому назад, неподалеку от вокзала, на неуютной улице с оживленным движением. За ее спиной едут машины в ритме уличных светофоров, перед ней непрозрачная дверь. Она открывает дверь и делает шаг из светлого августовского дня в полумрак заведения. На миг темнота точно ослепляет ее, а потом она обрушивается в бездну, где обретает ясное, отчетливое зрение.

И тут она вдруг видит все, что когда-либо видел человек.

Видит мужские половые органы, вздыбленные члены с выступающими венами, розовые, светлокожие, смуглые или черные, с поблескивающими головками, видит, как, напряженные и тугие, входят они в отверстия, врываются в рот, проникают между грудями, как их обхватывают руки, видит половые органы женщин, тайную плоть с ее нежными извивами, видит, как она разверзается, поросшая волосами или бритая, влажная, оскверненная, как она сочится, поблескивает, растягивается, видит тяжелые груди, соски с большими темными ореолами, и груди острые, обликом своим напоминающие ягоды малины, видит разверстые рты, раздвигаемые анусы, налитые половые губы, морщинистые яички, все это приникает одно к другому, трется одно о другое, раздвигается, прижимается, сдавливает, осушает одно другое, присасывается одно к другому, извергается одно на другое, здесь, на дне свободы, она видит груди, члены и вагины, видит эрекции и половые губы, увесистые орудия, жадные языки, видит жидкости, исторгаемые яичками, видит жидкости, изливаемые на попы, на груди, в рот, на веки и на языки, видит слизь, сперму, слюну и мочу, видит экскременты. Возбуждение пронзает ее лоно, словно мясницкий нож. Свобода здесь, в подземном мире, учиняет резню и вызывает у нее приступ тошноты. Катарина распахивает непрозрачную дверь и вновь выходит на свет.

Молодая девушка, которая выходит из секс-шопа и просто застывает у двери.

Хочешь, пойдем выпьем чего-нибудь, обращается к ней кто-то.

Он что, рехнулся? Она качает головой и идет куда глаза глядят.

Как у тебя сегодня день прошел? – спрашивает бабушка, когда она возвращается домой. Все хорошо, отвечает она. Но больше ничего не добавляет. Кто бы мог подумать, что ад устлан дешевым ковролином, изношенным и грязным, что у про́клятых, которые целую вечность обречены стоять у полок с видеокассетами, есть только спины, а кнуты, кляпы и собачьи поводки – предметы, которых человек вожделеет более всего на свете? Неужели продавщица с крашеными волосами тоже была когда-то маленькой девочкой? И, может быть, поэтому на стойке – коробочка леденцов, рядом с вазочкой, полной вялых презервативов, Катарина вспоминает маски и скрывающие все тело костюмы, которые видела в магазине. Можно ли быть самим собой, если больше никто не знает, кто ты на самом деле? И если исполнение желаний – здесь вопрос всего-навсего цены, то не превращается ли любое желание в желание иметь побольше денег? Может быть, на самом деле люди стыдились именно этого, именно поэтому они и перевели такой магазин в бедный, неблагополучный квартал и, даже будучи его покупателями, стали скрываться за непрозрачными дверями.

В прихожей телефон примостился на маленькой настенной полке. Катарина хотела бы сказать Хансу, что она достаточно всего насмотрелась, что с нее хватит. Но телефон и сегодня молчит.

Девочка моя, надень тапки, а то простудишься.