Еще в поезде, почти у самого Берлина, ее внезапно осеняет: а почему бы ей не поехать на Балтийское море и не удивить Ханса? Каждый имеет право полежать на солнышке, ведь правда же? У нее еще остается два свободных дня, и на что их потратить, если не на то, чтобы с ним увидеться? Неудержимая радость, охватывающая Катарину при мысли о встрече, хочет вырваться наружу, прямо сейчас. Что, если ей непосредственно перед окончательным прибытием поезда еще на минутку выскочить в Западном Берлине, на легендарном вокзале «Зоологический сад»[29], чуть-чуть побродить по запретной зоне и час спустя уехать домой поездом городской железной дороги? Виза ее была действительна только в Кёльне, но один ее приятель, которому разрешили съездить в Гамбург на крестины, продлил, нарушив все правила, свое официальное пребывание на целых три дня, чтобы посмотреть еще Киль и Любек. Они обрадуются, что ты вообще вернулась, сказал он ей. Старое, усталое государство поверило юной девочке и позволило ей уехать, и вот эта девочка, спускающаяся по ступенькам в зал ожидания, чтобы оставить чемодан в камере хранения, внезапно получает право. Право погулять в «мертвом пространстве», где никто ее не видит и даже не догадывается ее искать. Ступенька за ступенькой Катарина меряется силами с государством, которое поступило с ней милостиво и надеется, что и она поступит с ним честно. Ступенька за ступенькой Катарина спрашивает себя, что, если ее отказ возвращаться по расписанию – что-то вроде шапки-невидимки, маски, скрывающего все тело костюма? Остается ли она там, где никто ее не знает, где она – чужая всем и каждому, самой собой?

На полчаса она оказывается за пределами системы, и ее страх не был вызван опасением, а игра не подстегивалась сознанием, что рука ее государства может дотянуться и сюда и что кто-то, возможно, тайно следит за ней и здесь. Она боялась того, с чем одновременно играла: что ее получасовое одиночество грозит перерасти в одиночество длиною в жизнь. Что она полетит из прежней жизни вниз головой, словно в пропасть, в какую-то иную реальность, что она будет исторгнута из своего привычного мира и что ей придется остаться здесь навсегда. Играет она с самой собой, а то, что внушает ей страх, носит ее собственное имя. Не прошло еще и часа – на столько она оплатила ячейку в камере хранения, – как она уже снова получает чемодан и садится в поезд городской железной дороги, идущий до вокзала Фридрихштрассе.

Первыми словами в письме, которое чуть позже вручают ей на почтамте на улице Тухольского, оказываются «добро пожаловать!».