Заходил Филипп за своим свитером, говорит мама, когда Катарина возвращается домой, чтобы собраться в дорогу. Филипп? Только теперь Катарине вспоминается рассеянный друг, которого она ждала в пятницу, три недели тому назад, прежде чем вышла из дому и встретила Ханса. Весной она время от времени с ним виделась, ходила к нему в его комнату в новостройке, они спали друг с другом под Боба Дилана. Ты отдала ему свитер? Ну, конечно. Хорошо. По этому Филиппу она не тосковала ни секунды. Он по ней, вероятно, тоже не особо, иначе не пришел бы только сегодня. А еще ты должна позвонить отцу. Позвоню. А еще собиралась зайти Сибилла, передать тебе деньги, чтобы ты ей что-то там привезла из Кёльна. Само собой. Папа, я влюбилась. И в кого же? Он старше на десять лет. Тоже неплохо. Нет, ты не понял, на десять лет старше тебя. Ах вот как, произносит отец, и на мгновение на том конце провода воцаряется тишина. Что ж, поговорим об этом спокойно, без спешки, когда вернешься из Кёльна, ладно? Она точно знает, как сейчас выглядит отец, как он, с трубкой возле уха, кивает, глядя в пространство. Иногда лучше разговаривать по телефону, чем сидя друг против друга. Сибилла ведет себя сдержаннее, чем обычно, ведь у Катарины в последние дни не было времени с ней встречаться. Он тебя просто использует, наконец выпаливает она. Это она сказала и за их последним совместным джин-тоником в Русском доме, и после этого Катарина старалась в перерыв обедать с коллегами в столовой бывшего Рейхсминистерства авиации. Ну и что тебе привезти с Запада? Сибилла сидит у Катарины на кровати в блестящей мини-юбочке, которую склеила из черных пластиковых пакетов для мусора, и вместо ответа произносит: Ты с легкостью предаешь нашу дружбу только потому, что на горизонте появился мужчина. Да не предаю я нашу дружбу! Но ты не терпишь критики. Ты меня не критикуешь, ты считаешь меня дурочкой. Не дурочкой, а наивной. Ну, хоть на том спасибо. В темноте на улице шелестят под ветром каштаны, на кухне мама нарезает хлеб, Ральф моет салат, а девушки все спорят и спорят в комнате Катарины, пока мама не зовет: «Ужинать!» Четвертая тарелка уже стоит на столе, рядом с глубокой миской салата, ливерной колбасой, хлебом, редисом, маслом, сыром и чаем.
Когда он сегодня, снова инсценировав первую прогулку, заключил в рамку эти три недели, что-то изменилось. Бо-о-ом! Вас приветствует Первый канал Немецкого телевидения, в эфире Новости. Ханс сидит у себя на кожаном диване и смотрит, как сменяются на экране картинки из западной жизни, особо их не воспринимая.
Переход количества в качество, вот как описывал один из основных принципов диалектики Гегель, а вслед за ним Энгельс, а вслед за ним Ленин.
Все было новым в эти три недели, что он провел с Катариной, новым для него, новым для нее, новым для них обоих: он впервые привел ее к себе в квартиру, впервые слушал с ней свою любимую музыку, впервые ходил с ней в ресторан, впервые увидел ее обнаженной, впервые переспал с ней, впервые уложил подругу в супружескую постель, впервые она вошла в его рабочий кабинет, впервые слушала с ним вместе Буша и Эйслера, впервые она готовила для него, впервые он без отвращения созерцал женское лоно, впервые назвал Катарину своей возлюбленной, впервые признался, почему не умеет плавать, впервые побывал вместе с ней в кино, впервые сводил ее во все те места, где он вот уже тридцать лет проводит вечера: в «Тутти», в «Оффенбахштубен», в «Ганимед», в «Шинкельштубе» во Дворце Республики, в ресторан отеля «Штадт-Берлин», а под конец и в кафе «Аркада». После рождения Людвига тоже было время, когда все казалось в первый раз, когда ребенок, только что появившийся на свет, жил от премьеры до премьеры: сделал первый вдох, издал первый крик, впервые ощутил вкус материнского молока, впервые улыбнулся кому-то, впервые потянулся к игрушке, впервые сам поднял головку, впервые перевернулся на животик, наконец впервые сам встал на ножки и, год спустя, произнес первое слово. Для Ингрид все это было нескончаемым чудом: откуда берется такой ребенок, где он пребывает до того, как появится на свет, часто спрашивала она, разглядывая спящего сына, который лежал между ними, а Ханс тем временем жадно искал в чертах ребенка доказательства того, что перед ним, заново воплощенное, его собственное лицо. Ему по-прежнему кажется, что между ним и его сыном мало сходства, но, может быть, он ошибается.
Почему ты уже испытал так много до того, как меня занесло в твою жизнь, спросила его Катарина, когда они сегодня вечером во второй раз сидели в «Тутти». Занесло, как свежевыпавший снег, отвечал он, чем ее рассмешил.
Диктор-ведущий новостей как раз собирает страницы, с которых зачитывал последние известия, и выравнивает стопку листов, чтобы во всем, что сегодня произошло, вновь воцарился порядок. Ханс выключает телевизор, встает и подходит к книжному шкафу, чтобы поискать один текст Фридриха Энгельса, по поводу которого недавно получил профессиональную консультацию у Ингрид, потому что в химии ничего не смыслит. «О том, какую качественную разницу может вызвать количественное добавление C3H6, говорит наш опыт, когда мы употребляем этиловый спирт C2H6O в той или иной неядовитой форме без примеси других спиртов, а иной раз и тот же самый этиловый спирт, но уже с небольшим добавлением амилового спирта C5H12O, составляющего основную часть печально известного сивушного масла. На следующее утро мы себе в ущерб наверняка заметим это, испытав головную боль, так что, пожалуй, можно сказать, что опьянение и наступившее затем похмелье есть также пример перехода в качество количества, с одной стороны, этилового спирта, с другой стороны, этой примеси C3H6». Да, с тех пор как Ханс во второй раз побывал с Катариной в том кафе, где все и началось, что-то изменилось. С возвращением к началу это начало превратилось в нечто замкнутое, завершенное. И внезапно ощущается теперь как основа чего-то нового. Или он ошибается? Свежевыпавший снег. Сейчас случится что-то новое, или не случится ничего. Если бы только он мог поверить Гегелю, что и в самом деле нет никакой разницы между вещью существующей и несуществующей. Завтра утром он встанет в четыре утра, чтобы проводить Катарину на поезд. Этого он тоже никогда прежде не делал для женщины.
Полицейский, охраняющий датское посольство, стоит в утреннем тумане возле своей будки и смотрит на Ханса. Ханс стоит перед домом Катарины и смотрит на свет в ее окне, он какое-то время горит, а потом выключается. Случайно ли Катарина живет именно там, где пересекаются дороги, которыми он так часто ходил в юности? Вот она прощается с мамой и Ральфом, вот спускается по лестнице, а вот и вправду открывается тяжелая деревянная дверь. На пороге появляется Катарина с чемоданом в руке. Ханс целует ее на глазах единственного свидетеля, полицейского, и берет у нее чемодан. По маленькому мостику через Шпрее совсем недалеко до выхода из этой страны, который одновременно послужит для Катарины входом в новый мир. А в Кёльне попробуй салат «нисуаз», ешь и вспоминай меня. Салат «нисуаз»? С кусочками тунца и яйцом. Салат «нисуаз» с кусочками тунца и яйцом, повторяет Катарина. На прощание Ханс обнимает ее как-то неловко, ее сережка падает на гранитный пол. Мы ведь все правильно сделали? – спрашивает он, когда она вновь вдевает сережку в ушко, и она отвечает: Да. Но потом ей пора идти, времени уже и правда не остается, задерживаться дольше нельзя. Что ж, пока. Пройдя несколько шагов, Ханс все-таки еще раз оборачивается, а она нет. Он смотрит на ее удаляющуюся фигуру, она уже думает о чем-то совсем другом, она уже предвкушает приключение, которое ей предстоит, она уже на ничейной земле между только что ушедшим в прошлое расставанием и свиданием через неделю. Так и должно быть. Вот только он внезапно ощущает собственную опустошенность, словно его перевернули, перетряхнув все его содержимое, и в перевернутой с ног на голову шкуре ему придется тащить собственные кости, внутренности и всю свою плоть, которая тяжким бременем давит ему на шею и плечи.
Уже в такси Ханс обдумывает письмо, которое Катарина получит до востребования, когда вернется. Только через тридцать пять минут тронется поезд, который унесет ее от него, но первые слова, которые приходят ему в голову, – «Добро пожаловать».