Милева наконец-то живет в собственной квартире, в доме по адресу Хуттенштрассе, 62. Вместе с мальчиками она переехала в эту квартиру в пятиэтажном здании в стиле сецессион. Дом был приобретен на деньги, доставшиеся Альберту как лауреату Нобелевской премии, а Милева их получила в точном соответствии с документами о разводе. Остальные квартиры в этом здании она стала сдавать в аренду.

За два года, проведенных в больницах, ее состояние постепенно улучшилось, и сейчас ей намного легче. Ходит она медленно, ногу приволакивает сильнее прежнего, но все-таки ходит. Она находила в себе силы осматривать квартиры и дома, пока не нашла это место на возвышенности, откуда открывается вид на город, реку и холмы вдалеке. И небо. С ее балкона вид на бескрайнее небо вообще ничем не ограничен. Больше всего ей по душе, что вид постоянно изменяется. Словно она сидит перед большим полотном какого-нибудь мастера пейзажа, и картина ее постоянно изумляет. Если она достаточно долго смотрит на горизонт, то на небе распознает все свои настроения: от мрачных, похожих на тяжелые облака, до драматичных, как пурпурные закаты; от бледности сонной утренней зари до серости в дождливый день. Привычка наблюдать небо сохранилась у нее с тех пор, как они жили с Альбертом; они оба любили смотреть на небо.

Разве что теперь она не задается вопросами о Вселенной.

Она сидит на балконе, в кресле, где проводит много времени, размышляя. Здесь есть место и для полки с кактусами разных видов. Даже Альберт привез ей несколько из Бразилии. Кактусы ей нравятся, возможно, потому, что не требуют особого ухода. И они вооружены колючками. Она чувствует себя спокойнее и увереннее, чем когда-либо. Отношения с Альбертом наконец-то наладились.

Но все-таки время от времени ему удается ее расстроить. Как он посмел написать ей, что хочет жениться на Эльзе, потому что он болен, а та будет за ним ухаживать? Они живут вместе, ей не нужен документ, чтобы за ним ухаживать. «Эльза вернула меня к жизни», – написал он. Милева понимала, что новый натиск с требованием развестись – следствие этого убеждения. Эльза готовила ему диетическое питание, вот и все. Собственно, готовила не она, а кухарка, которую наняла Эльза, как только добралась до его денег. А когда Альберт оправился от болезни, то был так счастлив и благодарен, что его было легко уговорить, чтобы он опять попробовал заставить Милеву согласиться на развод. После времени, проведенного в больницах, у нее уже не было сил с ним бороться. «Я больше не буду препятствием для твоего бракосочетания с Эльзой», – ответила она ему. И в феврале 1919 года наконец подписала документ о разводе. Альберт не заставил себя долго ждать и той же весной исполнил желание Эльзы стать его законной супругой.

После четырех лет ссор и болезней Милева поняла бессмысленность сопротивления. Она физически и морально изнемогла от его осады. Итак, ее маленькая личная война с Альбертом закончилась почти одновременно с Великой войной в Европе. Она попыталась взглянуть на свое поражение в свете этого события. Cказала себе, что ее страдания и поражение – ничто по сравнению с десятью миллионами убитых и двадцатью миллионами раненых. Европа была бойней, так почему она и ее семья должны быть исключением? Брат пропал без вести в хаосе войны, где-то в России, сестра заперта в больнице для душевнобольных, муж снова женился, младший сын заболел, а сама она измотана постоянной тревогой о деньгах. Она сдалась. Она отказалась от борьбы.

Как и Альберт, она считала, что любая война – это ужас, который никому, и ей тоже, не приносит ничего, кроме несчастий, хотя на его жизнь война не слишком повлияла. Она не осуждала его за участие в антивоенных акциях, подписание петиций и агитацию против войны, но цена, которую он сам заплатил за это, была невелика. Занимался своими исследованиями, играл на скрипке, окружал себя друзьями. Для такого пацифиста Берлин находился достаточно далеко от фронта.

В конце своей личной войны с Альбертом Милева подписала документ о разводе, но потом сразу попала в больницу, где провела следующие два года. Прикованная к постели, парализованная по неизвестной причине и без диагноза.

Теперь у нее есть дом, в котором она сдает квартиры и еще получает от Альберта девять тысяч марок содержания вместо прежних шести. Деньги из Нобелевской премии лежат в банке на ее счете, она может свободно распоряжаться процентами, а для трат основного капитала должна консультироваться с бывшим мужем. По ее требованию он даже перевел в Швейцарию деньги, хранившиеся в американском банке.

В тот момент, когда она сидит на своем балконе, развод, сердечные приступы и паралич, как и бракосочетание Альберта, уже позади. Она ощупывает завитки кованого ограждения. Она часто так делает, прикосновение железа ей приятно. Оно дает ей ощущение, что она наконец дома. Ограждение – более надежная опора, чем простыни, бумаги, чашки, повседневные предметы, за которые она обычно хватается, чтобы окончательно не погрузиться в безысходность.

Когда в начале 1919 года она подписала с Альбертом соглашение о разводе, оно показалось ей немного странным. Он обещал деньги, которых на тот момент не имел, и было неизвестно, получит ли он их когда-нибудь. Милева знала, что, несмотря на хорошее жалованье, у Альберта не было никаких сбережений. Эльза не была воплощением рачительности, и Милеве иногда казалось, что она намеренно тратит как можно больше на ненужные глупости, на одежду для себя и дочерей – может быть, даже для того, чтобы как можно меньше оставалось мальчикам. Милеве же приходилось выпрашивать каждую дополнительную марку, необходимую для подарков на дни рождения или экскурсии. Ее письма свелись к мольбам, а его – к оправданиям, почему он не присылает ей денег.

«Пожалуйста, мне нужны деньги на больницу Тэтэ, Гансу Альберту на книги».

«Ты что, думаешь, я банкир?! Ты когда-нибудь задавалась вопросом, каково мне? Будь немного скромнее».

Но Милева больше не чувствовала себя униженной его зачастую грубыми ответами. Она не ощущала ничего, кроме беспокойства матери, которая не хочет, чтобы ее дети были обделены. Давала частные уроки всякий раз при возможности, если не лежала в больнице. В какой-то момент Альберт предложил ей переехать в Констанц в Германии, потому что там ему было бы проще и дешевле их содержать. Ему не пришлось бы обменивать марки на франки и терять на обмене валюты. Милева не хотела ссориться, но тот факт, что их переезд нужен ему для экономии, не казался ей достаточно веской причиной, чтобы принять это предложение. Она лишь ответила, что уже закупила картошку и уголь на зиму.

Позже она поняла, что ошибалась и что Альберт был в отчаянии, потому что в какой-то период после войны терял на обмене валюты до тридцати процентов. Переезд он предложил от безысходности. У Альберта просто не было достаточно денег на все нужды. В Берлине он снимал шестикомнатную квартиру и содержал Эльзу, ее дочерей, прислугу. В Цюрихе – их троих. Иногда он читал лекции или получал премии, и тогда у него появлялся дополнительный доход. Он мог рассчитывать только на свой заработок. У него не было семейного наследства, ничего, чем он мог бы воспользоваться в случае необходимости. Каждая чрезвычайная ситуация, каждое лечение Милевы или Тэтэ в больнице грозили ему финансовой катастрофой. Правда, уже несколько лет в научных кругах и в Шведской академии ходили разговоры, что Альберт должен получить Нобелевскую премию по физике. Но Милеве казалось, что серьезно рассчитывать на эти деньги – все равно что надеяться на выигрыш в лотерею. Теории Альберта не были популярны в кругу коллег, его самого недолюбливали, имели место и другие соображения, в том числе политические. Сам он себя так не называл, но для других все-таки был евреем. Когда он включил деньги из Нобелевской премии в соглашение о разводе, ей стало его жаль. Что еще имелось у этого человека, кроме таланта, блестящего ума и профессорской зарплаты? Не было никаких оснований рассчитывать на деньги от премии. Но она все равно приняла его предложение, главным образом чтобы показать, что верит в его гениальность. А еще потому, что ему больше нечего было ей предложить.

Через два года после развода Альберт получил Нобелевскую премию. Однако это великое признание не принесло ему удовлетворения, поскольку теория относительности оказалась не включена в обоснование Шведской академии. Вместо этого было сказано, что комитет присуждает премию за заслуги в теоретической физике, в частности за открытие закона фотоэлектрического эффекта*. Хотя измерения Артура Стэнли Эддингтона[46] во время солнечного затмения в октябре 1919 года подтвердили теорию относительности Альберта, Академия не пожелала принять этот факт во внимание. Он был так оскорблен, что не поехал на церемонию награждения.

Поэтому Милева его не поздравила. Когда позже написала ему, что, несмотря на официальное объяснение, получение Нобелевской премии – не мелочь, он просто ответил: «С чем тут поздравлять? Они ничего не поняли. Ты и сама знаешь, насколько невнятно их обоснование». Она напомнила ему, как давно, в письме к Хелене, предвидела его славу, когда писала:

Недавно мы завершили очень важную работу, которая сделает моего мужа всемирно известным*.

«Тогда мы еще были одним целым», – печально подумала она. Вот поэтому именно так она сформулировала фразу. Хотя они работали над его теориями вместе, Милева вскоре осознала, что успех будет зафиксирован исключительно как его собственный. Уже тогда, без диплома и с маленьким ребенком на руках, она отказалась от всех научных амбиций. Стоило ли ему включать в соавторы и Милеву? У нее не было диплома, не было шанса получить ученое звание, поэтому включать ее, чтобы поблагодарить за сотрудничество, не имело смысла. Альберт не мог подвергнуть себя риску вызвать насмешки коллег за указание жены в качестве одного из соавторов. Он не включил в заявку и Микеле Бессо, но его, по крайней мере, поблагодарил публично. В то время единственное, что имело значение для Милевы, – чтобы Альберт опубликовал свои тексты в авторитетном научном журнале и таким образом собрал рекомендации для академической карьеры, которая постоянно от него ускользала.

Позже она слышала злобные сплетни о том, что Альберт деньгами из премии «откупился от нее» за участие в открытиях. Милева не ждала никакой платы или благодарности. Она полагала, что ее помощь и вклад воспринимались как должное и были обычным сотрудничеством двоих людей, состоящих в браке и занимающихся одной и той же наукой.

«Как будто наши бесконечные разговоры, пересказы книг и идей, математические расчеты, сотни исписанных страниц, бессонные ночи можно оплатить деньгами. Я ничего не хотела для себя. Если бы хотела, то сама писала бы статьи и продолжала бы заниматься исследованиями. Без диплома я не могла найти работу.

Единственная правда заключается в том, что Лизерль стала причиной моего нервного срыва, и меня больше не волновали ни признание, ни карьера».

Милева не рассматривала средства из Нобелевской премии, доставшиеся ей по соглашению о разводе, ни как плату за причиненные неприятности, ни как форму компенсации. Когда соглашение подписывалось, она увидела в обещании денег из Нобелевской премии нечто совершенно иное, пусть оно и было всего лишь обещанием. Она увидела искреннее стремление Альберта обеспечить будущее своим детям. У него не было ни желания, ни возможности участвовать в их воспитании, отчасти из-за их плохих отношений. Иногда они объединялись и принимали решения вместе, а иногда между ними воцарялось ледяное молчание, длившееся месяцами. Он доверил ей деньги из премии, потому что знал: она сможет позаботиться об интересах мальчиков наилучшим образом. В этом он ей полностью доверял.

И вот теперь, сидя на балконе, она наконец чувствует себя увереннее, чем когда-либо прежде. Да, бывают периоды, когда она лучше справляется с реальностью. Однако это всегда лишь способность ее выносить, а не получать от нее удовольствие. Даже Тэтэ, играющий на фортепиано, чтобы ее подбодрить, не может вызвать у Милевы ничего, кроме печальной улыбки. Уже несколько раз случалось так, что Тэтэ садился играть и объявлял какую-нибудь из сонат Моцарта или фортепианную пьесу Франца Шуберта – любимых композиторов Альберта, – но то, что следовало за этим, было не музицированием талантливого ученика, а набором звуков. Неприятным шумом, который издает пианино, когда по клавишам барабанит неопытный исполнитель. Когда это случилось впервые, Милева не могла поверить, что Тэтэ намеренно извлекает из инструмента такие жуткие звуки. Она опустила крышку на клавиатуру, чтобы его остановить.

«Тэтэ, ради бога, что с тобой? Что ты делаешь, что это за бессмысленные удары по клавишам?» – воскликнула она возмущенно.

«Но, мама, это же музыка, она у меня в голове, разве тебе не нравится?» – защищался Тэтэ.

Что она могла ему ответить? «Как мать, ты либо живешь с хаосом в его голове, либо нет, ты принимаешь его или отвергаешь». Милева не могла силой бороться с такими звуками, которые он называл «музыкой из головы». Когда в тот, первый раз она сказала, что ей не нравится его музыка, Тэтэ обиженно встал из-за инструмента и заперся в своей комнате. Во второй раз, когда у него случился приступ, к ним постучалась соседка сверху и попросила что-нибудь сделать, потому что ее ребенок не может заснуть. Поведение Тэтэ все чаще беспокоило жильцов. Он стучал по клавишам, громко кричал, когда ему снились кошмары, молотил кулаками в дверь своей комнаты, и Милева была вынуждена его запирать. Иногда он становился очень агрессивным, отталкивал ее или слишком сильно хватал за запястья, из-за чего у нее по нескольку дней не проходили синяки. В пятнадцать лет, когда он стал крупным и сильным юношей, она больше не могла с ним справляться. Она стала его бояться.

Эдуард, ее любимчик, одаренный ребенок, который уже в пять лет умел читать и писать. Он музыкален, она учит его игре на фортепиано. У него фотографическая память. В восемь лет он начал читать Шекспира, а вскоре и немецких философов. Он сочиняет афоризмы, пишет стихи. Посылает свои эссе отцу и огорчается, что тот не в восторге от Фрейда, который стал его кумиром. Из-за него Тэтэ хочет быть психиатром. Альберт пишет Милеве, что мальчик слишком амбициозен и самоуверен для гимназиста. Пишет он интересно, но все-таки литературно не особо одарен, так что лучше бы он не воодушевлялся своим воображаемым поэтическим талантом. Альберт упрекает ее в том, что она слишком ему потакает, значит, она виновата в тщеславии Тэтэ. Милева не согласна. Она знает, насколько сын чувствителен и что любому на его месте было бы трудно иметь такого отца, как Альберт.

«Бояться собственного ребенка – какое поражение, какое жуткое чувство».

Но Тэтэ уже не ребенок.

С балкона мир порой кажется ей идиллическим местом. Звуки с улицы приглушены, в воздухе пахнет цветущей липой, а небо безоблачно. Она опирается на перила и глубоко вдыхает, сознавая, что иллюзия длится лишь мгновение. Такие моменты покоя редки и кратковременны, передышка между неприятностями, которые следуют одна за другой.

Недавно она очень сильно разволновалась из-за известия о том, что Альберт составляет завещание. Когда Альберт сообщил об этом, ей стало странно, что он вообще об этом думает. Ему всего сорок пять лет, и он не смертельно болен. Он на пике карьеры, самый известный ученый в мире из ныне живущих. К тому же недавно получил Нобелевскую премию. О чем это он думает? Почему пишет завещание? Объяснение она получила из письма, в котором он просил ее оформить у адвоката свидетельство. В документе должно быть указано, что Ганс Альберт и Тэтэ отказываются от любого другого наследства, за исключением денег из Нобелевской премии, уже положенных на ее имя в банк, для получения которых требовалось и ее согласие. Милева не сомневалась, кто убедил его так поступить. Если сыновья откажутся от любого другого наследства и согласятся только на те деньги, которые им и так уже принадлежат (пусть даже и находятся на счету Милевы), то все остальное, конечно же, останется у Эльзы и ее дочерей, Илзы и Марго, которых Альберт некоторое время назад официально удочерил. Если сыновья не откажутся, то оставшаяся часть наследства будет разделена между Эльзой и всеми четырьмя детьми. Разумеется, лучше, чтобы деньги остались в семье Лёвенталь. Милеве было легко представить, как Эльза объясняет ему, что они получили все «нобелевские» деньги, так чего же им еще желать.

Ах, Альберт! Он, конечно же, даже не пикнул, думая, что ему легче требовать чего-то от Милевы, чем от надоедливой Эльзы, которая всегда добивается своего и заботится только о собственных взрослых, не приспособленных к жизни дочерях. Неужели он забыл, что по соглашению о разводе, которое они оба подписали, все деньги от премии принадлежат ей, бывшей жене, Милеве? Подразумевается, что они предназначены в первую очередь мальчикам и что сыновья унаследуют деньги после ее смерти, а не смерти их отца. Однако Милеву пугает его уступчивость, которую он проявляет в отношениях с этой невыносимой женщиной, и пренебрежение к мальчикам. В который раз ей тошно переписываться с ним по поводу денег, но она движима заботой о сыновьях, которые могут остаться без законной доли отцовского наследства.

Милева отказалась подписать соглашение. Ей пришлось защищать сыновей от эгоизма Эльзы. Она нашла способ, как заставить Альберта отказаться от этого, по ее мнению, несправедливого требования. Намеренно дала ему понять, что подумывает сесть за мемуары, в которых подробно опишет их совместную работу и как случилось, что это сотрудничество осталось незафиксированным, хотя бы в форме вежливой благодарности. Поэтому она любезно попросила бы его, – добавила она, – прислать ей копии статей из «Анналов физики», в работе над которыми она принимала участие. «Теперь, Альберт, когда ты стал лауреатом Нобелевской премии, возможно, общественность заинтересуется подробностями того, как появились эти тексты».

Ответ пришел немедленно. Она не ожидала от него какой-то необычной реакции. Гнев, злость, негодование – все это она видела бесчисленное количество раз и именно поэтому научилась не воспринимать всерьез. Она взяла нож для писем и села у окна. На улице уже стало прохладно, и она не могла сидеть на своем любимом месте на балконе, потому что именно той осенью ее сразил ревматизм суставов. Вскрыв конверт, она достала письмо.

Ну ты меня и рассмешила, когда пригрозила мемуарами. Неужели тебе не пришло в голову, что никому нет дела до подобных каракулей, если человек, о котором ты пишешь, не достиг ничего исключительного? Если кто-то ноль, то ему ничем не поможешь, он должен быть милым, скромным и молчать. Это мой совет*.

Вот что он ей написал.

Это было 24 октября 1925 года, она помнит точно, потому что дату он написал более светлыми чернилами, а не темно-синими, как все свои письма, включая и это. Очевидно, в гневе схватил первую попавшуюся авторучку. Должно быть, чернила заканчивались. А неряшливый почерк свидетельствовал о том, насколько он был взволнован, когда писал.

Ей пришлось признать, что ее все еще удивляет его агрессивность. Она по-прежнему воспринимала его слова как удары и за это злилась на себя. Но в этом оскорблении было что-то еще, какой-то нюанс, который задел ее. Интерес Альберта к ней и уважение к ее работе со временем, по-видимому, полностью стерлись из его памяти. Уверенная в себе, рациональная, любознательная Милева, которую Альберт уважал и помнил, исчезла навсегда.

«Так что я теперь еще и ноль. Пустой и никчемный человек, лишенный каких-либо достоинств».

Он еще никогда не говорил ей, что она никчемна.

«Но почему именно эта фраза заставила меня плакать? Потому что оскорбление исходило от Альберта или потому что это правда? Мне тяжело оттого, что в его глазах за последние десять лет я прошла путь от любви всей его жизни до этого, как он выразился, ноля. От многообещающего физика до неудачницы. Он написал это только для того, чтобы меня оскорбить. Но я знаю, что это правда, хотя именно болезнь постепенно превратила меня в развалину. Я постоянно осознаю, что со мной происходит. Я была бы намного счастливее и жизнерадостнее, будь это не так. Наблюдая за собой, я вижу, как исчезаю, но не могу с этим бороться. Правда в том, что я бессильна, слабее, чем думала. Не могу себе этого простить. Живу с чувством, что разрушаюсь, и задаюсь вопросом, как долго еще продержусь.

А пока я держусь за перила балкона, за своих детей и даже за твои гадкие слова. Да и за бумагу, на которой ты их написал.

Самое страшное для меня не то, что я стала никчемной, как полагаешь ты, Альберт. Самое страшное – осознание невозможности это предотвратить».

Милева убеждена, Альберт испугался, что она могла бы в своих мемуарах написать, каким неуверенным в себе он был в молодости. Ему было бы неприятно, если бы об этом стало известно широкой публике, а также о том, кто помогал ему писать. Ему не захотелось бы возвращаться в то время, когда он только начинал искать работу в академической сфере, но не мог получить рекомендации ни своих профессоров, ни других ученых. Написав об этом, Милева задела бы самое больное место, потому что только она знала, насколько он в своей работе полагался на нее, а также на Марселя Гроссмана, особенно в геометрии, на Якоба Лауба, Отто Штерна[47] и Микеле Бессо. Знала она и кое-что еще: Альберт неохотно приводил цитаты, как это требуется для научной публикации, что вызывало серьезное негодование в академическом мире. Он не был педантичным. Напротив, был небрежен и полагал, что может себе это позволить. Если бы она написала обо всех, казалось бы, неважных подробностях, то это весьма неблагоприятно сказалось бы на его репутации. Милеве все это было известно, когда она упомянула о возможности написания мемуаров. Поступая так, на самом деле она хотела дать ему возможность отозвать неразумное требование насчет завещания. Решила дать ему время, а затем напомнить о заключенном соглашении, которое они оба подписали, и еще о некоторых вещах. Но она не доставит ему удовольствия догадаться, как сильно он ее оскорбил. Она ни слова об этом не напишет.

Дорогой Альберт, пишу тебе в связи с твоей просьбой, чтобы твои сыновья отказались от твоего наследства, за исключением денег из Нобелевской премии. Сразу должна сказать, что решительно это отвергаю. Удивлена, что, судя по всему, ты уже не помнишь, что было в нашем соглашении о разводе, которое мы оба подписали. Если ты действительно забыл, я охотно тебе напомню. В этом документе указано, что я, твоя бывшая супруга Милева Эйнштейн, получу всю денежную сумму Нобелевской премии. И свободно, как мне угодно, смогу распоряжаться процентами, но буду консультироваться с тобой об использовании основного капитала. Так до сих пор и было, и надеюсь, ты со мной согласишься, с этим у нас серьезных проблем не возникало. Сейчас, однако, ты передумал и, не посоветовавшись со мной, хочешь изменить назначение основного капитала. Это, разумеется, будет с твоей стороны нарушением как договора, так и закона. Судя по всему, тебя это не слишком беспокоит. Разумеется, сейчас я распоряжаюсь средствами в пользу детей, и они унаследуют основной капитал. Но формально эта сумма будет не твоим, а моим наследством, если только ты не найдешь способ отобрать ее у меня без судебного разбирательства. Итак, я отклоняю твою просьбу как незаконную и безнравственную.

На случай, если ты забыл о моральной стороне нашего соглашения, хотя мы и об этом договорились, напоминаю, что деньги ты подарил мне лично. К сожалению, причины в документе о разводе не указаны. В то время это казалось ненужным, поскольку мы оба подразумевали, что основная причина – обеспечить будущее Ганса Альберта и Тэтэ. Не волнуйся, я в любом случае не намерена оспаривать твою заботу о них, так как ты ее подтвердил, и за это я тебе благодарна.

Но в твоем внезапном решении изменить назначение основного капитала я подозреваю кое-что еще. С самого начала твоей научной деятельности я была соавтором твоих научных проектов. Не буду говорить, равнозначен ли мой вклад твоему, потому что это с трудом поддается измерению. Предполагаю, ты ответишь, что и другие тоже сотрудничали с тобой. Это верно, но ты согласишься, что в твоем случае я была самым важным соавтором. Я принимала участие в написании всех твоих текстов. И даже тех, которые, как оказалось позже, стали ключевыми в твоей карьере, опубликованных в «Анналах физики» в 1905 году. Ты и сам знаешь, это было наше общее решение, что статьи будешь подписывать только ты. В отличие, например, от Пьера и Марии Кюри, которые вместе подписывали свои работы и вместе получили Нобелевскую премию. Наша причина была проста: из нас двоих именно ты претендовал на профессорскую должность, и чем больше у тебя опубликованных работ, тем выше шансы ее получить. Помнишь, поначалу из-за твоих радикальных идей, но и, право слово, твоего поведения авторитетные профессора даже слышать не хотели о том, чтобы дать тебе рекомендации? Все наши однокурсники, кроме тебя, в то время уже устроились на службу. Я считала это несправедливым, даже поссорилась из-за тебя с профессором Вебером. Ты никогда не задумывался, что, возможно, именно поэтому я не сдала дипломный экзамен? Я хотела помочь тебе во всем, Альберт.

В конце концов, когда я осталась без диплома, какой смысл был в том, чтобы и мне подписывать статьи? Наверняка ты помнишь, как под твоим именем я писала обзоры новых научных журналов и статьи, опубликованные в англоязычном мире, потому что ты тогда не имел ни малейшего представления об английском языке, как, впрочем, и сейчас. По моим подсчетам, их было более двадцати, и они пригодились тебе в твоей библиографии. Не говоря уже о таком банальном факте, что я писала заметки для твоих лекций, когда ты еще преподавал в Берне.

Но это не так важно. Разумеется, я хотела, чтобы ты был доволен и наконец занимался наукой, а не патентами. Я считала, что ты заслуживаешь работы, которая предоставит тебе условия для дальнейших исследований.

Я не забыла причину нашего соглашения. Я думала о Лизерль. Надеялась, что твоя лучшая и высокооплачиваемая работа, работа, о которой ты мечтал, поможет нам вернуть нашу девочку. Для меня судьба этого ребенка была тесно связана с твоей карьерой. Но Лизерль умерла, когда мы ждали Ганса Альберта, и эта страшная утрата оказалась решающей для меня в отказе от карьеры.

Вот и вся правда. Я настаиваю, чтобы ты подумал о своем требовании в связи с отказом от завещания, и верю, что ты примешь мои доводы и не будешь настаивать*.

Милева аккуратно сложила листок бумаги, вложила его в конверт и написала адрес, внезапно ощутив сухое прикосновение к скулам и совершенную легкость листа, который держала в руках. «Как важна бумага в нашей жизни – все эти письма, счета, контракты, банковские выписки, телеграммы! Все важные вещи, которые нас связывают и которые мы записываем. Все эти расчеты, теории, журналы, книги. Теперь еще и газеты. Ничего из этого после меня не останется. Даже писем.

Думаю, Альберт наверняка уничтожает мои письма из-за Эльзы, но как знать. Неужели он действительно подумал, что я напишу мемуары? Достаточно ли надежный материал бумага, чтобы вверять ей свою жизнь? Боюсь, на нее прольются чернила, или это будут слезы. Нет такой бумаги, Альберт, которая выдержала бы мою боль».

Он отказался от требования, несмотря на жадность Эльзы и свою симпатию к ее дочерям. Иногда Милеве приходилось напоминать себе, что он уже не тот Альберт, с которым она спорила из-за уравнений, записанных на листах бумаги, разложенных на кухонном столе их квартиры в Берне. Они больше не были единым целым, их не связывало ничего, кроме сыновей и заботы о них. И прошлого, которое все еще удерживает ее возле него сильнее, чем хотелось бы.

Получив письмо, Альберт никогда больше не упоминал о соглашении по завещанию.

Милева сидит спиной к солнцу, наслаждаясь теплом. Она закрывает глаза и в полусне прислушивается к звукам, доносящимся из квартиры. Это стало для нее привычкой. Она никогда не может полностью расслабиться. Приходится постоянно быть начеку и прислушиваться к тому, что делает Тэтэ. Она слышит, что он вышагивает по квартире. Должно быть, что-то ищет, она чувствует его нервозность, и внезапно ей уже не до себя.

Трудно сказать, когда поведение Тэтэ начало ее серьезно беспокоить. Когда он был ребенком, найти объяснение его странным поступкам было гораздо проще. Она все их использовала: отсутствие отца, избалованность, чрезмерное внимание матери, одаренность. Даже после того, как участились ночные кошмары и усилились слуховые галлюцинации, Милева, вопреки диагнозу, все еще хотела верить, что речь идет о подростковых эксцессах. Но в какой-то момент все это уже не могло объяснить участившиеся кошмары и вспышки агрессии.

Ей вспоминается день, когда она сказала сыновьям о разводе. Они шли в кондитерскую, она вдыхала свежий воздух; было еще прохладно, но ей запомнилось, что свет был ярким, сверкающим. Она смотрела на сыновей. Ганс Альберт был больше похож на отца, уже почти юноша. У него были отцовские черты лица, особенно рот. А Тэтэ унаследовал ее семейные черты. «Похож на Зорку, – подумала она, пока они ели пирожные. – Причем больше всего в мимике и жестах, порой он избегает смотреть прямо и беспокойно озирается по сторонам. Или, как Зорка, сжимает кулаки, словно под давлением какой-то невидимой силы». Она хорошо помнит, что больше всего ее волновало, как Тэтэ воспримет новость, но знала, что на людях он обычно ведет себя прилично. Тогда ему было почти десять лет, но когда он расстраивался, то мог вести себя как хулиган, опрокинуть стул, топать ногами, броситься на пол. В таких ситуациях его поведение было непредсказуемым.

Тэтэ хотел, чтобы они пошли в кондитерскую, Гансу Альберту было все равно. Он уже учился в гимназии и мечтал поступить на строительный факультет, хотя и против воли отца. Альберт считал это занятие не очень достойным, но сын резко возразил, что у отца нет права голоса, что на самом деле было неправдой, и Ганс Альберт это знал. Пока отец финансировал его образование, он имел полное право решать. Но Альберту не хотелось говорить об учебе, а тем более ссориться, потому что это отняло бы у него слишком много времени и энергии. Она спрашивала себя: может быть, Альберта смущало, что сын будет обычным строителем? Милева не возражала против такого выбора. Ганс Альберт блестяще учился и давно знал, что хочет поступить в Политехникум.

Ей пришлось в конце концов сказать мальчикам, что они с Альбертом официально развелись. С 12 февраля 1919 года те стали детьми разведенных родителей. Наконец и это позади. Она долго боролась с Альбертом, чтобы обеспечить детей и себя. И вот их война в итоге закончилась. Миновали годы с того письма от Альберта с постыдными «Условиями», которое она читала на берлинской кухне Клары. Иногда она вспоминает Клару и ее страдания из-за мужа. Клара не одобряла участия Фрица в разработке химического оружия, которое вызвало ужасные последствия. Это в конечном счете привело Клару к душевной болезни[48]. Милева думает о руинах, которые они оставили после себя, о болезни, которая довела ее до паралича, о разрушенных отношениях с друзьями, о травмированных детях – как на настоящей войне, но на маленьком поле боя. Наконец-то их отношения наладились. После длительного периода колебаний из крайности в крайность, от близости к враждебности и наоборот, теперь установилось равновесие.

«Вы знаете и сами, что вот уже почти пять лет мы с папой не живем вместе. Сегодня пришло решение о разводе. Я подумала, что вам это надо услышать», – произнесла Милева на одном дыхании, не сводя глаз с Тэтэ. Пятнадцатилетний Ганс Альберт, высокий и серьезный, казался старше своего возраста. Альберт перестал его упрекать, что тот ему редко пишет, бросил подозревать Милеву, что та читает его письма. Старшему сыну известны все фазы, которые они пережили за последние годы: от подозрений и взаимных обвинений до смирения Милевы и триумфа Альберта. «У Альберта сейчас на уме только одно – бракосочетание с Эльзой», – думает Милева, пока они ждут пирожные, уже безразличная ко всему. И ей как-то легче. Она до сих пор помнит, как страдала, когда прочитала, что Ганс Альберт написал отцу перед Пасхой 1915 года, когда они уже вернулись из Берлина и только что поселились в квартире:

Прошлую Пасху мы провели одни; и эту тоже должны? Если бы ты написал нам, что приедешь, то это стало бы для нас самым лучшим пасхальным кроликом. Ты знаешь, у нас все хорошо, но если мама когда-нибудь заболеет, то я не знаю, что делать. У нас не останется никого, кроме служанки. Поэтому было бы лучше, если бы ты был с нами*.

Альберта эти слова не тронули. Он не приехал. Милеве было тяжело из-за детей, но на самом деле, когда они были одни, она чувствовала себя спокойнее. Гораздо труднее пришлось, когда в том же году на Рождество она купила Гансу Альберту лыжи, которые он так хотел получить в подарок от обоих родителей. Потом она ссорилась с Альбертом из-за денег на лыжи, потому что он считал такой подарок роскошью. Она и правда разозлилась на него. Жили они скромно, она сама шила и вязала одежду мальчикам. Но преподнести рождественские подарки все равно хотела. Она знала, что Альберт не относился к детям равнодушно, но был легкомысленным и находился под влиянием Эльзы. Стоило той нахмуриться, и Милева получала замечание за расточительность.

Когда она лежала в больницах, на плечи Ганса Альберта свалилась вся ответственность за брата. Каждый день он ходил за покупками и водил Тэтэ в школу. Он боялся ее болезни. Если мама однажды заболеет… Старший сын – свидетель, тихий и безмолвный свидетель бессилия, отчаяния и погружения во все более глубокую депрессию, из которой никто, даже дети, не могут полностью ее вытащить, они лишь поддерживают ее на плаву.

Тэтэ съел последний кусочек шоколадного торта. «Что это значит, мама? – спросил он. – Мы опять будем жить где-то в другом месте?» – «Ничего не изменится, Тэтэ. Мы будем жить как и прежде. Отец станет навещать вас, когда сможет. По сути, это означает, что мы обо всем договорились и зафиксировали свое соглашение на бумаге, чтобы нам не пришлось постоянно спорить. Ты знаешь, как меня это раздражало».

Ганс Альберт хотел было что-то сказать, но передумал. Тэтэ не казался расстроенным, и Милеву это порадовало.

Потом они пошли домой через парк. На голых ветвях пробивались первые светло-зеленые листочки, знаменуя приход ранней весны.

Дома вечером того же дня Тэтэ пожаловался ей, что у него снова сильно звенит в ушах. Милева оцепенела: обычно звон в ушах предшествовал возбуждению, а иногда и приступу агрессии. Ганс Альберт был с ними дома. В такие моменты она чувствовала себя лучше, если была не одна, хотя несправедливо ожидать помощи от того, кто сам еще ребенок. Но ничего не случилось. Они легли спать, и как раз, когда уже засыпали, Милева услышала вопль. Не плач и не крик, а рев. Тэтэ страшно кричал, забившись в угол своей комнаты. Он указывал пальцем на кого-то в темноте, кого видел только он. Милева обняла его. Села рядом с ним, укачивала его и пела колыбельную. Было уже утро, когда он уснул. Призрачный свет застал их обоих на полу, в объятиях друг друга.

Сдерживать его становилось все труднее. На самом деле сама она и не смогла бы без Ганса Альберта. Если мама однажды заболеет… Что будет, когда он найдет работу и уедет от них? Насколько Ганс Альберт осведомлен о ее болезни? Она никогда не спрашивала его об этом.

Между ними так много недосказанного, их отношения так и не прояснятся.