Милева слышит, как врачи, столпившиеся у ее кровати, вполголоса обсуждают, был ли у нее один сердечный приступ или несколько. Слушая их, она ощущает странное безразличие, как будто говорят о человеке, кого она не знает.

Опирается на приподнятые подушки и смотрит на свои руки, лежащие поверх простыни, на пораженные ревматизмом руки. Некоторые пальцы искривились, и она больше не может их распрямить. Большой палец правой руки распух, но боли она не чувствует. Собственные руки ей кажутся чужими. Она ничего не чувствует. Ей сделали обезболивающую инъекцию? В металлическом лотке на тумбочке пустой шприц, а рядом ваза с нарциссами. Как давно она лежит в этой палате? Милева пытается вспомнить, как сюда попала. Помнит сильную боль в левой руке, карету скорой помощи и беспокойство окруживших ее людей. Помнит медсестру, которая ее переодевает, ледяное прикосновение ткани к спине, чьи-то руки на лбу, а потом погружение в сон. Или это был обморок?

Скользит взглядом по белому металлическому каркасу кровати, потом по простыне. На кромке написано «Теодосианум»[41]. Милева снова и снова читает буквы, вышитые синей нитью. Шепотом произносит букву за буквой, как магическую формулу, которая, если ее повторить достаточное количество раз, убедит в том, что она действительно лежит в больнице, которая так называется, что все это происходит с ней именно на этом, а не на каком-то другом свете.

«Мне нельзя оставить детей одних, – думает она, – я должна вернуться, вернуться к ним как можно скорее».

Затем дотрагивается рукой до ближайшего предмета – стакана с водой. Прикосновение к гладкому, холодному стеклу успокаивает. Как только Милева сосредоточится на чем-то, кроме себя, она спасена.

Послеполуденная тишина навевает дрему, но Милева ей сопротивляется. Не может просто так спокойно лежать, пока не узнает, что с детьми. Она звонит, входит медицинская сестра. «Где мои дети?» Сестра примерно ее возраста. «Госпожа Эйнштейн, ваши посетители только что ушли. Они не хотели вас будить, оставили цветы, два прекрасных мальчика в сопровождении элегантной дамы. Отдыхайте, это сейчас самое важное».

Это Ида Гурвиц привела детей и принесла цветы? Или это был кто-то другой? Зорка? Возможно ли, что она приехала из Нови-Сада? Ей показалось, что она слышала голос Зорки сквозь сон, но, наверное, ей приснилось? Дело в том, что она месяцами не писала своим родным, а так не было заведено. Может быть, они встревожились и послали Зорку выяснить, что происходит? Или Альберт сообщил им, что она в больнице? Нет, это не могла быть Зорка, потому что никто не назовет ее элегантной, а дамой и подавно.

Еще с момента отъезда из Берлина Милева страдает нервным расстройством, и, когда ее состояние ухудшилось, она не хотела писать родным в Нови-Сад. Что им написать? Как объяснить им свое молчание, дурное настроение, печаль из-за расставания Альбертом? А теперь и болезнь, сразившую ее, что неудивительно, в самое сердце. И это не сразу после расставания с Альбертом, а два года спустя.

Ей кажется невероятным, но прошло уже два года с тех пор, как они вернулись из Берлина. Она помнит каждое мгновение последних берлинских дней, словно это было вчера. И как поселились на съемной квартире здесь, в Цюрихе, и как жили очень бедно, несмотря на ее усилия сделать так, чтобы дети этого не почувствовали. Правда, Альберт пишет детям, старается поддерживать с ними связь, но Ганс Альберт отвечает ему неохотно. Альберт в этом обвиняет Милеву, полагая, что она настраивает старшего сына против отца. Милева опустошена постоянными уверениями в своей невиновности. Пишет ему, что Гансу Альберту двенадцать лет, он меняется и постепенно взрослеет. А надо было написать: «Он скучает по тебе, и Тэтэ тоже, они очень по тебе скучают. Ты понимаешь, что они внезапно остались без отца и это стало для них большим потрясением? Никакие письма не могут заменить им твое присутствие дома, совместные прогулки, игры, семейные трапезы. Ты не можешь от них ожидать, что они поймут причины твоего отсутствия и простят тебя. Дети эгоистичны, Альберт. Вспомни себя в их возрасте».

Почему она всего этого так ему и не написала? Из упрямства и гордости. Не навредила ли детям больше, чем помогла? Пока она лежит в больнице, у нее есть время подумать. Она все теперь видит яснее. Да, ее уязвленное самолюбие осложнило детям ситуацию с отцом. Она не смогла подавить в себе разочарование, ревность к Эльзе, свою обиду. Это не было осознанной местью из-за «Условий». Ганса Альберта она даже поощряла написать отцу. Но с трудом переносила упреки Альберта, порой просто отказывалась от педагогического подхода и давала волю своим чувствам. Пусть сын ему не пишет, если ему не хочется, а я не буду заставлять его во имя долга! И не буду до бесконечности объяснять Альберту, что ему следует быть ласковее и внимательнее к мальчикам.

Она понимала, что, побуждая мальчиков регулярно переписываться с отцом, держала в голове не только интересы детей. А как же иначе? Она не могла думать исключительно о них, ей следовало подумать и о себе. После Берлина они жили в неопределенности. В пансионе, в тесноте, ожидая доставки мебели, чтобы можно было переехать в съемную квартиру, потому что денег на покупку новой мебели у нее не было. Из-за войны доставку из Берлина им пришлось ждать целых четыре месяца.

Вот что еще она бы добавила в оправдание своей обиды и злости: «У меня даже не было денег, чтобы заплатить за пансион. Я считала каждый франк. В конце концов пришлось занять деньги у друзей. Ганс Альберт видел это, он свидетель, что ты не сдерживал своих обещаний, ты слал деньги нерегулярно, хотя знал, что мы полностью от тебя зависим. Должна признаться, иногда моим единственным удовольствием было наслаждаться общением с детьми, в то время как ты без них страдаешь».

Однако ей известно, что такое письмо только приведет его в бешенство, а провоцировать его не хочется. Она не боится гнева Альберта, уже привыкнув к перепадам его настроения, вспышкам, вслед за которыми он пишет пространные письма, где просит прощения. Альберт мог быть вспыльчивым, она его хорошо знает. Вот почему она сдержанна.

Иногда, когда у нее больше сил, она жалеет о своей сдержанности. И в письмах, и в разговорах. То, что она считает хорошей чертой, иногда оборачивается против нее и превращается из достоинства в недостаток. Она часто размышляла о том, что следовало бы ему сказать, но так и не произносила этого вслух. От такого мысленного упражнения ей становилось еще хуже, и она злилась на себя. А когда гнев и бессилие смешиваются, ее психика находит единственный выход – в ступоре. Когда с ней это случается, она все равно ничего не может сделать, поэтому дилеммы и мучения исчезают в одно мгновение. Это и произошло с ней, когда Альберт все-таки потребовал развода после двух лет заверений, что совсем этого не хочет. Зная его непредсказуемость, она могла предположить, что он передумает, и таким образом избавить себя от потрясения. Разве она недостаточно хорошо его знает? И прежде его склонность менять мнения и решения сводила ее с ума, из-за чего у нее не было ни покоя, ни чувства безопасности. Неопределенность истощает силы, словно съедает изнутри.

Острая боль, которую она почувствовала в левом плече при инфаркте, напоминает ей, что на этот раз все намного хуже, чем обычно. Она не сомневалась, что любую физическую боль вытерпеть намного легче, чем душевную, с которой живет годами, но этот приступ поколебал ее уверенность. Впервые она убеждена, что умирает.

Как только боль после инъекции проходит, ей уже не противно находиться в больнице. Она одна в палате и наслаждается покоем, которого дома у нее нет. Там приходится обо всем заботиться, особенно о Тэтэ. Даже если она больна. Гансу Альберту и друзьям Милевы будет полезно отдохнуть от тревоги за нее. Цангер заботился о ней больше всех. Пока она лежала дома, он приходил каждый день, чтобы измерить давление и пульс, а также послушать легкие. По его совету она уже почти решилась сама отправиться в больницу. Милеве кажутся благодатью моменты, когда она не чувствует боли в суставах и ногах, и то время, которое у нее есть для самой себя, пусть даже на больничной койке. Если бы еще она могла здесь по-настоящему отдохнуть, как советуют ей врачи. «Успокойтесь, это важно для вашего выздоровления». Капли. Порошки. Инъекции. Ванны. Массаж. Но как только она успокаивается и погружается в сон, ее атакуют воспоминания. В ней скопилось печали на несколько жизней.

Прошлое – это осадок, от которого ей не удается избавиться.

После отъезда из Берлина жизнь Милевы по-прежнему оставалась тесно связанной с жизнью Альберта, потому что каждое его решение и перемена в настроении отражались на мальчиках, а потом и на ней. Микеле Бессо не раз говорил ей, что, по признанию Альберта, он не намерен жениться на Эльзе. Из-за мальчиков, написал он ему. Цангер и Бессо – два друга, на которых она могла положиться, особенно когда дело касалось интересов мальчиков, что было для нее самым важным. Они ответили ему, что это разумное и верное решение. Зачем ставить мальчиков в положение, которое еще больше собьет их с толку? Он и так редко видит сыновей, лучше не обременять их новыми изменениями теперь, когда они только-только привыкли жить без отца.

Но вскоре после известия о том, что он не собирается снова жениться, Альберт посылает Милеве письмо с требованием о разводе! Он также приложил подробный финансовый план. «Условия» и план – вот к чему свелись отношения Альберта и Милевы. Те самые деловые отношения, как он их определил, когда они виделись у Габеров накануне отъезда из Берлина. Он предлагает внести дополнительно 6 000 марок в фонд для мальчиков, а ее содержание увеличить до 5 600 марок в год. Тон этого письма был совершенно иным по сравнению с предыдущим. Прочитав его, она подумала, что это написал клерк из адвокатского бюро.

«Значит, он хочет развода», – подумала она в бешенстве. Недолго они продержались без ссор. Правда, он упомянул о разводе в одном письме в феврале, но тогда она не стала отвечать. И что она могла бы ему ответить? Что знает: это Эльза подталкивает его к разводу, так как ей недостаточно просто жить с ним и она хочет выйти за него замуж? Но Милева полна решимости не уступать ему. Даже слышать не хочет о разводе, ведь что тогда помешает Эльзе продолжать выдвигать требования уже в качестве законной жены? Может быть, она не позволит посылать деньги детям или навещать их. Эльза предпочла бы вычеркнуть их троих из жизни Альберта, и Паулина, безусловно, поддерживает ее в этом. Уже два года она не приглашает мальчиков погостить. Милева сама настаивала, чтобы запрет на посещение родственников Альберта был включен в договор, однако Паулина все равно могла по крайней мере попросить о встрече со своими единственными внуками. Она ни разу этого не сделала. Это казалось странным и самим мальчикам, хотя они были не так привязаны к бабушке Паулине, как к бабушке Марии из Нови-Сада.

Милеве не понравилось, как Альберт оправдывал свое изменившееся мнение о женитьбе. Это вовсе не из-за Эльзы, утверждал он, по крайней мере не из-за нее непосредственно. Он осмелился написать, что старшая дочь Эльзы, Илза, в том возрасте, когда ей пора думать о замужестве, а положение матери, живущей во внебрачной связи, не очень-то для нее благоприятно. Возможно, он даже не сознавал, что приводит наихудшую из всех возможных причин, ту самую, по которой он презирал отца Милевы: что скажут люди? Альберт заботится об Илзе и ее репутации! Но не заботится о больной Милеве, о проблемах со здоровьем Тэтэ или о том, что скажут их друзья о его пренебрежении сыновьями, с которыми он виделся один раз за два года после отъезда из Берлина. Нет, ему важна репутация Илзы! Если бы он не упомянул о ней, Милева, возможно, нашла бы в себе силы ответить ему спокойно и вежливо. А так она была слишком зла, чтобы ему писать. Не смогла сформулировать пристойный ответ. Поэтому подавила свой гнев и молчала. Снова молчала. У нее не было сил на все сражения, ей приходилось тщательно выбирать, в какие из них вступать.

Однако когда несколько месяцев спустя Альберт сообщил, что приезжает в Цюрих и хотел бы увидеть детей, она отправила мальчиков к Цангерам, чтобы он встретился с ними там, как предлагал Альберт. Именно он теперь выдвигает условия. «И так будет всегда», – раздраженно подумала она. Тот факт, что он их содержит, дает ему право определять, когда и где он будет видеть детей. Но она была довольна, особенно из-за Тэтэ, который был в восторге от встречи с отцом. Ганс Альберт не выказал никакой радости, скорее наоборот. Он был угрюм, как настоящий подросток, и делал вид, что ему все равно.

С Гансом Альбертом она передала письмо, очень короткое. Просила Альберта встретиться с ней, пока он будет в Цюрихе, чтобы поговорить о разводе, а также о деньгах для мальчиков, которым нужно больше, потому что они растут. Сумма содержания была определена договором, заключенным в Берлине. Габер привез ей текст перед отъездом. Но она все равно несколько раз писала, что Альберт присылает ей недостаточно и что она все еще должна знакомым. Она дает уроки математики и игры на фортепиано, делает все, что может, но он должен знать, что, хотя в Швейцарии нет войны, все подорожало, особенно продукты. Если он обеспокоен переменой настроения Ганса Альберта и если по этой причине не пишет сыну, то в этом нет ее вины, она соблюдает договоренность и не настраивает детей против отца. Она намекнула ему, что у Тэтэ по-прежнему проблемы со здоровьем, частые инфекции дыхательных путей, он даже перенес пневмонию, а пребывание в детском санатории обходится дорого. Может ли отец экономить на здоровье сына? Альберт, наверное, передаст ей, что ее страхи преувеличенны. На самом деле это означает, что он не желает о них слышать. Если он вообще согласится поговорить, то определенно захочет обсуждать только развод.

Она устала и хотела бы, чтобы ее отношения с Альбертом наконец стали спокойнее и чтобы она восприняла его приезд как визит старого друга. Но берлинский эпизод все еще свеж в ее памяти: утро у Габеров, когда она получила конверт с шокирующими «Условиями», которые до сих пор помнит наизусть, невозможность поверить, его почерк, запах еды, охватившая ее паника, лихорадочное состояние, а затем решение вернуться в Цюрих. Помнит прощание на вокзале, лицо в обрамлении окна, слезы, стекающие по его щекам. Заметили ли мальчики? Ганс Альберт, как ей помнится, обиженно отвернулся. Может, он хотел скрыть собственные слезы? Еще долго после того, как поезд отошел от вокзала, малыш Тэтэ махал отцу.

Пока мальчики находятся у Цангеров, где они встретятся с отцом, она может только представлять, какой будет эта встреча.

Она видит, как Альберт открывает дверь и Тэтэ тут же бросается в его объятия. Отец сажает его на плечи, он делал это раньше и так ходил по городу к всеобщему изумлению прохожих. Тэтэ не такой сдержанный, как Ганс Альберт, который только пожимает руку отцу.

Друзья сказали ей, что Альберт поседел и похудел, что уже довольно давно его мучает желудок, хотя, как она слышала, Эльза хорошо готовит. Хоть какая-то польза от этой невыносимой интриганки. Поскольку он собирается читать лекции в Цюрихском университете, то на нем, наверное, будет хороший костюм, хотя уверенности нет. Даже если он надевает что-то совершенно новое, то все равно кажется несколько неопрятным, вся его одежда выглядит мятой. Просто он не тот мужчина, который может смотреться элегантно. Милева всегда старалась, чтобы он хотя бы был одет в чистое. Сейчас все, чего Альберт требовал от Милевы в «Условиях», выполняет горничная, а не Эльза. Эльза теперь гранд-дама.

Милева взволнована от одной только мысли о встрече. Когда она получает его письмо или от него приходит какая-то весточка, в ней пробуждаются чувства, которые, как она верила, забылись, и просыпается страстная тоска по нему. Она сознает, что это совершенно иррационально. Когда Тэтэ иногда спрашивает: «Мама, ты любишь папу?», она честно отвечает, что любит. «Но это очень сложно», – добавляет она, чтобы избежать дальнейших вопросов мальчика. Она сама не знает, как объяснить ему свои противоречивые чувства. Глубокую привязанность и преданность Альберту, несмотря на все, что их разделяет. Но еще и презрение, гнев, а порой даже ненависть. У них общее прошлое и дети. Никакие Эльзы не могут изменить этот факт.

На мгновение ей хочется оказаться сейчас у Цангеров с мальчиками и прижаться щекой к щеке Альберта. Хочется почувствовать знакомую смесь запахов: табака и его кожи. Затрепетать, как когда-то, когда она возвращалась поездом из Нови-Сада, а он встречал ее на вокзале. Хотелось, пусть и молча, сидеть напротив и просто смотреть на него. «Но он все еще мой муж», – думает Милева и на мгновение забывает об их «деловых отношениях».

Если бы они встретились, если бы она тоже пришла к Цангерам, то попросила бы Альберта выйти ненадолго в другую комнату. Он не смог бы ей отказать, раз уж она там. Он сел бы за стол и не спеша набил трубку. Милева сказала бы, что нехорошо ей самой принимать все решения насчет мальчиков. И что у нее действительно нет сил ссориться с ним из-за денег на новые ботинки или школьные учебники. «Они растут, у них больше потребностей, Альберт, – сказала бы она. – Тэтэ скоро пойдет в школу».

Он дотянулся бы до нее через стол и взял ее за руку. Она не стала бы сопротивляться. Его прикосновение ей очень дорого. «Не стоит так, – сказал бы он мягко, – ты знаешь, что только все усложняешь и мне, и себе».

Тогда она все-таки убрала бы руку, опасаясь, что за слишком интимным жестом последует что-то неприятное. «То, что я собираюсь тебе сказать, дается мне нелегко», – сказал бы он ей. «Я знаю, Альберт, ты хочешь поговорить о разводе», – сказала бы она. «Да, нам нужно поговорить о разводе, пришло время», – подтвердил бы он. «Не время, Альберт, еще не время».

Он вздохнул бы и покачал головой – какая упрямая женщина, какой тяжелый характер. Милева резко поднялась бы и вышла из комнаты. Оказавшись на безопасном расстоянии от него, она почувствовала бы, что ноги вдруг отказывают.

«Вот, даже в моем воображении наша встреча заканчивается ссорой. Меня опустошает одна только мысль о наших спорах». Если бы Альберт согласился поговорить, она точно знает, что могла бы ему сказать: «Альберт, поверь мне, худшего времени ты не мог найти! Не буду обременять тебя своими тревогами, но знаешь ли ты, что Милош на фронте в России? Мы ничего о нем не знаем, погиб ли он или в плену. Мы давно не получали от него писем и обезумели от тревоги, Зорка сходит с ума, я без работы и в долгах. Боюсь, что не смогу в одиночку справляться с мальчиками, которые вскоре станут юношами. Пожалуйста, не настаивай на разводе сейчас. Давай подождем еще немного».

Милева расстраивается, что не может представить себе ничего, кроме ссоры. Еще больше ее огорчает, что Альберт передал ей через сына: он не хочет с ней встречаться.

Милева замечает, что не злится на него за это решение, а, напротив, покорно принимает его. После двух лет переговоров, прямо как на настоящей войне, у нее иссякли силы, и она вынуждена объявить об отступлении. Иногда ей кажется, что перепады его настроения по любому поводу, от поведения Ганса Альберта до денег, сведут ее с ума. В один момент он добр, в другой – несправедливо требователен. Она больше не может защищать его перед детьми и объяснять, почему у него нет времени их навещать. Если бы не близкие друзья, ей было бы невыносимо. Цангер и Бессо, особенно Цангер, берут на себя большую часть забот о Гансе Альберте. И теперь Альберт вдруг хочет получить ее согласие на развод под таким неубедительным предлогом. И к тому же не соглашается с ней видеться. Она знает: на этот раз у него тоже не хватит смелости встретиться с ней лицом к лицу.

В больничной палате тихо. Только слышно, как удаляются шаги медсестры.

Это Зорка приводила мальчиков навестить ее? Нарциссы – ее любимые цветы. Милева не припоминает, чтобы Зорка сообщала о своем приезде. Может быть, все-таки приехала? Возможно, Ганс Альберт больше не может заботиться о Тэтэ? Зорка и себе самой едва способна помочь, не говоря уже о Милеве. Она замкнута, все сильнее хромает и не носит ортопедическую обувь. Часто грубит матери. Отец пишет, что она все больше отдаляется от них, а от других людей и подавно. Относится к ним с подозрением и повторяет, что все хотят причинить ей вред. «Хуже всего, что спорить с ней становится все труднее, она не принимает никаких разумных доводов, Мица. Нам придется привыкнуть жить с ее болезнью», – пишет отец Милеве. Его тяготит их нынешнее положение, еще тяжелее писать о нем: одна дочь воспитывает детей в одиночестве в Цюрихе, здоровье другой все хуже, а от сына никаких вестей.

Все это ее сокрушило. Сокрушило – это действительно точное слово. Она сражалась с невидимым врагом, и враг победил. В последнее время Милева проигрывает все сражения. Проснувшись среди ночи от сильных болей в левой руке, она едва дождалась, когда встанет Ганс Альберт, чтобы послать его за Цангером. Тот немедленно пришел. «Возможно, у тебя случился сердечный приступ, – говорит он, – надо в больницу». У нее не было сил встать. Она не хотела шевелиться. Целых две недели пролежала дома. Лучше не становилось, и вот теперь она наконец-то в больнице.

Только сейчас она замечает конверт на прикроватной тумбочке. Открывает его и узнает почерк Хелены: «Дорогая Мица, сегодня днем я была у тебя с твоими мальчиками. Тебе только что сделали инъекцию, и ты заснула, поэтому мы сразу ушли. Но я снова приду завтра в три, мне сказали, что это приемные часы. Не беспокойся о мальчиках, выздоравливай скорее. С любовью, Хелена».

«С любовью, Хелена…» Она приехала из Лозанны, чтобы навестить ее. Еще есть люди, которым она небезразлична. Заслуживает ли она вообще такого внимания давней подруги? Милева плачет. Нет причины сдерживать слезы и притворяться храброй, когда рядом нет никого, кто мог бы это видеть.

Когда Милева находится в больнице, Альберт пишет своим друзьям, что убежден – она симулирует. Не только Эльза, но и Паулина согласна с ним. Цангер, который навещает Милеву, уверяет его, что ситуация серьезная: она перенесла несколько сердечных приступов из-за эмоционального стресса. Но эмоции для Альберта – это не серьезная причина, он не признаёт стресса, особенно когда речь идет о Милеве, и даже пишет Цангеру, что у нее нет никаких причин жаловаться, потому что она ведет беззаботную жизнь, рядом с ней дети, она живет в прекрасной части города и вольна располагать своим временем как ей угодно*.

Ничего, он абсолютно ничего не признаёт – ни ее депрессии, которая не отпускает с тех пор, как она оставила Лизерль, ни усилий по уходу за мальчиками, особенно за болезненным Тэтэ, ни старания заработать деньги в дополнение к той сумме, которую он выделяет на содержание. Словно хочет своими грубыми словами перечеркнуть всю ее жизнь.

Милева считает, что это очередной всплеск эмоций под влиянием окружающих его женщин и что уже завтра он изменит свое мнение. Действительно, вскоре после того, как она попала в больницу, Альберт сообщил Цангеру, что временно отказался от развода. Для его здоровья расставание с семьей тоже прошло не без последствий. Приступ желудочных болей уложил его в постель, и он едва пришел в себя. Милева знает, что это не случайно, но Альберт никогда не признается себе, что тело может реагировать на страдания. Если он не страдает из-за ухода Милевы, то несчастен из-за мальчиков. Он скучает по ним, хотя у него нет времени их навещать. Он по-прежнему пытается избежать любых обязательств, которые отвлекают его от исследований.

Милева снова в больнице и сама уже не знает, в который раз. В последнее время она живет между больницей и домом, как будто у нее несколько адресов. Сейчас она в Бетаниенхайме[42]. После того как Альберт отложил развод, она оправилась. Надолго ли? Ровно на два года. Тем временем борьба за деньги продолжалась. Они ведут переписку только по поводу денег. Убедившись, что Милева достаточно окрепла, чтобы выдержать новый удар, он снова потребовал развода. В письме, в котором он благодарит Хелену за заботу о Тэтэ, пока Милева в больнице, он объясняет ей: расставание с Мицей было для меня вопросом жизни и смерти. Наша совместная жизнь стала невозможной, даже депрессивной; а почему, я не могу сказать*. Но в том же письме говорится: Она есть и навсегда останется ампутированной частью меня*. Эта фраза ее потрясла, она совершенно точно выразила и ее собственное чувство принадлежности. Она по-прежнему чувствует себя частью его жизни, даже после того, как он объявил ее физически и умственно неполноценным человеком*. Она все еще пугающе зависима от него. Однако ее удивляет, что Альберт уже после расставания так открыто признается, что и он ощущает ее частью себя. Означает ли это, что он понимает – они слишком тесно связаны прошлым и детьми, и разлука тоже причиняет ему боль? Или это просто подтверждение, что теперь он может спокойно писать о ней именно потому, что их брак для него наконец-то стал прошлым?

Ампутированная часть меня.

«Хотела бы я верить таким его заявлениям, – думает Милева, лежа на больничной койке. – Но я знаю, что его любовные порывы переменчивы, как и его гнев, отвращение и даже ненависть. Ни у одного из нас нет сил вырвать себя с корнем из сумятицы чувств, и так будет всегда». Я зависима от него больше, чем он от меня, даже больше, чем мальчики. Они вырастут и станут самостоятельными. Боюсь, что буду все более и более зависимой от Альберта, потому что наше общее прошлое – единственное в моей жизни, что стоит помнить. Вот почему мне трудно его забыть».

Сгущаются сумерки, в комнате становится темнее. Приятная свежесть охлаждает ее лицо. Она пытается приподняться и сесть в постели. Медицинская сестра помогает устроиться, потому что сама Милева не может и этого.

Даже здесь, в больнице, ей никак не избежать расчетов. Но это не та математика, которую она когда-то любила, а утомительное сложение и вычитание, пересчет, суммирование расходов, потому что за пребывание в больнице придется платить. Она бы предпочла вернуться домой, по крайней мере это позволило бы сэкономить на больничных расходах. Даже сиделка обошлась бы дешевле, чем пребывание в больнице, где она чувствует себя спокойно, но врачи не знают, как ей помочь.

На этот раз, в отличие от болезни двухлетней давности, дело не в сердце. Сейчас она парализована ниже пояса. Не может встать на ноги. Врачи в замешательстве. Когда она говорит, что чувствует острую боль в спине при любом движении, они отвечают, что видимых физических причин для боли нет.

«Я сломлена, – наконец говорит она им, – мой позвоночник не выдержал, господа».

«Это со мной сделали Альберт, Зорка и Тэтэ, мои самые близкие, – думает она. – Я несла их на спине так долго, как только могла. Но сейчас я уже не в силах продолжать, это капитуляция, отказ. Тело протестует, оно больше не может выдерживать груз. Я не могу пойти против него, против себя самой». Заведующий отделением доктор Штерн смотрит на нее с подозрением, которое она уже замечала у других врачей. «Госпожа Эйнштейн, – говорит он наконец, – я бы рекомендовал визит психиатра. Вы знаете, что я ортопед, но мы помочь вам не можем. Есть некоторые признаки, что вы страдаете нервным расстройством».

«Спасибо, – говорит она ему. – Я и сама это знаю».

Это не просто ощущение, что ты живешь в замкнутом пространстве, как в норе или в могиле. Еще хуже – тяжесть в руках, ногах и в голове. Могила вырыта в трясине, не вырваться. И вот ты тонешь. С каждым днем все глубже, но не полностью. Вот почему ее болезнь странная. Исцеления нет, но нет и конца этому «отстранению от реальности».

Милева недавно прочитала текст Зигмунда Фрейда «Скорбь и меланхолия»[43], который ее очень заинтересовал. Из текста она поняла, чего не могли ей объяснить врачи: то, что она чувствует годами после смерти Лизерль, не было обычным горем. По мнению Фрейда, скорбь – это нормальный процесс, из которого человек возвращается в реальность, а меланхолия – это как раз отстраненность от реальности. И еще хуже – самообвинение, из-за которого человек чувствует себя еще менее достойным. «Утрата Объекта трансформируется в утрату Эго», – пишет Фрейд.

«Потеряв Лизерль, я потеряла себя. Сначала я винила в этом Альберта, но уже долгие годы обвиняю только себя, – думает Милева. – Вина, моя собственная, отдалила меня от него и от других людей. Я пуста, внутри меня нет ничего живого, кроме боли. Тени прошлого преследуют меня, даже сейчас они не дают мне встать и покинуть эту больницу, где так или иначе нет помощи от моей боли – ни в позвоночнике, ни в голове. Действительно, как объяснить врачам, что тело меня не слушается, потому что не позволяет голова? Неужели так трудно понять, что человек – это нечто большее, чем куча мышц и костей, обтянутых кожей?»

В больнице до нее доходят слухи, что Альберт всем рассказывает, будто бы у нее туберкулез. Кто-то вбил ему в голову, что у Милевы, должно быть, туберкулез мозга, который Тэтэ унаследовал от нее! Ему проще всего объяснить ее болезнь физическими причинами. Эпизоды ее мрачного настроения становятся понятными, когда он их объясняет туберкулезом. Кто может контролировать туберкулез мозга? А впрочем, кто знает, к чему может привести такая болезнь: разрушение мозга, распад личности, непредсказуемые приступы гнева или тоски.

«Да, я больна, но не туберкулезом, а неизлечимой "отстраненностью от реальности". Это своего рода туберкулез души».

Доктор Адольф Мейер[44] из клиники Бургхёльцли[45], вероятно, пришел бы к выводу, что в моем случае дело в чем-то более зловещем, а именно в хронической депрессии. «Знаешь ты, что это значит? Помимо прочего, – что я полностью утратила уверенность в себе. С этим я еще как-то могу справиться, но не с чувством вины за смерть малышки Лизерль. Ты думал, что я ее давно забыла? Нет, не забыла. Я бы даже сказала, что чем старше становлюсь, тем больше думаю о ней. О том, как бросила ее и поэтому ее больше нет в живых. Моя болезнь такова, что я не могу вернуться к нормальной жизни. Поверь, именно поэтому мне иногда хочется быть "просто" физически больной. Физические заболевания обычно имеют физические симптомы. Видишь изменения и улучшения. Есть лекарства, есть надежда. Эти болезни могут быть смертельными, но они видны глазу и понятны. В отличие от подземелья внутри меня, в котором я живу и которое тебе, особенно тебе, кажется нереальным и непостижимым».

Любое физическое заболевание переносится легче душевного. Она верит в это даже после сердечного приступа, который перенесла два года назад. Убедилась в этом на примере Зорки, которая провела почти два года в цюрихской клинике Бургхёльцли. Приехав помочь с детьми, пока Милева лежала в больнице из-за проблем с сердцем, она оказалась в клинике для душевнобольных. Милеве лишь недавно удалось организовать возвращение Зорки в Нови-Сад и устроить ее там в больницу. Отец больше не мог платить за санаторий в Цюрихе. Если бы болезнь Зорки была только физической… Психическое расстройство создает хаос и безнадежность в человеке и вокруг него. Родители вынуждены жить с шизофренией Зорки. Этот диагноз ей наконец поставили в Цюрихе. Они вынуждены признать, что это, порой склонное к насилию, чужое существо, которое отторгает их от себя, – их дочь. О ней надо заботиться, помогать ей, принять ее во всех ее состояниях. Милева восхищается смирением, с которым родители переносят повседневную жизнь. Они принимают болезнь Зорки как неизбежное несчастье, как, вероятно, смирились бы с тем, что пожар уничтожил их дом. И, что самое важное, родители не винят себя в болезни Зорки.

Конечно, возникает вопрос: являются ли психические заболевания наследственными? Влияют ли на них обстоятельства? Или характер? Милева не знает, откуда взялась болезнь Зорки. Мать иногда, шепотом, упоминает какую-то дальнюю родственницу из семьи бабушки, которая тоже была «странной». Такие люди были позором семьи, их приходилось прятать от посторонних глаз, запирать в доме. Часто ради их собственной безопасности. Произойдет ли то же самое с ее больной сестричкой? Вернется ли та когда-нибудь домой?

Она помнит Зорку в возрасте Тэтэ. Сестренка была такой же бойкой. В школе дети были к ней жестоки, и Милева считает, что именно тогда Зорка начала разговаривать с животными в имении: с собаками, кошками, кроликами – со всеми живыми существами, кроме людей. Отдалилась она и от родителей, потому что чувствовала: они не могут защитить ее от «врагов», или «невидимых демонов», как называла их мать. Она доверяла только ей, старшей сестре. Когда Милева ходила с ней гулять или когда встречала из школы, дети не осмеливались ее дразнить, и Зорка чувствовала себя более уверенно.

Она с тревогой думает о Тэтэ. Не припоминает, чтобы Зорка рассказывала, как, будучи ребенком, в его нынешнем возрасте, слышала странные звуки или голоса. Или просыпалась ночью из-за галлюцинаций, что с ее Тэтэ иногда случается. Милеву терзают сомнения в том, здоров ли он психически. Она сомневается, что может сказать точно, реальна ли для Тэтэ опасность унаследовать болезнь или этот страх – следствие ее собственного психоза. Видит ли она из-за своей собственной болезни симптомы, которых нет? Как она может быть уверена, что он психически здоров?

У Тэтэ действительно иногда проявляются необычные симптомы, и Милева поначалу умалчивает об этом в своих письмах Альберту. Она помнит, как, сама того не желая, написала в письме Хелене: «У Тэтэ часто бывают непонятные боли в ушах». Она очень сильно этого испугалась. В принципе, она не пишет о проблемах, откровенно не жалуется, по крайней мере пока. Ей было нелегко признаться подруге, что у сына иногда возникают трудности. Но когда Милева писала эти слова, ей стало как-то легче, словно она в суде призналась в преступлении, которое долго скрывала.

Когда это случилось в первый раз – он еще был маленьким, – она немедленно отвела его к врачу. «Госпожа Эйнштейн, я не вижу причин, по которым ваш сын мог бы жаловаться на боль. Результаты обследования ушных раковин и слуха в норме». Она осторожно признается врачу, что опасается, не опухоль ли это, но он решительно отвергает такие подозрения. «Нет, этот симптом не указывает ни на одну из известных форм опухолей. Может быть, у вашего Эдуарда буйное воображение? Возможно, вы замечали что-нибудь странное в его поведении? Он бывает слишком возбужден? Ему снятся кошмары? Или случаются истерики?»

«Нет, Тэтэ – совершенно нормальный мальчик, веселый и общительный. Хорошо спит. Хорошо ест. Может быть, он слишком привязан ко мне, слишком чувствителен. У меня дома в Нови-Саде сказали бы, что он избалован. Но это не имеет никакого отношения к боли в ушах, верно?»

«Нет, конечно», – отвечает доктор.

Но, может быть, он просто хочет ее утешить?

Вот почему она написала Хелене, что боли необъяснимые. Врач не смог определить их причину. Тэтэ не умеет описать, что он чувствует, просто говорит: «Мне больно», хотя у него в ушах может быть шум или звон. Возможно, у него просто слишком чувствительный слух и его действительно беспокоит шум? Однако, учитывая состояние Зорки, о котором она не упоминала педиатру, Милева уже некоторое время настороже. Следит за признаками болезни у Тэтэ, чувствуя себя при этом жалкой. Оправданны ли ее подозрения и опасения? Написать ли о своих страхах Альберту? И он в свое время был несколько необычным ребенком. Заговорил только в два года, родители считали его умственно отсталым. Когда же он говорил, то повторял слова и фразы, как будто тренировался. Не общался со сверстниками, а развлекал себя, конструируя собственные игрушки. Когда она поделилась с Альбертом опасениями по поводу сверхчувствительного слуха Тэтэ, тот ей не ответил, вероятно посчитав, что она преувеличивает. «Ты драматизируешь», – писал он ей, если она жаловалась на проблемы со своим здоровьем. Она уверена, что он попытался бы преуменьшить проблемы со слухом у Тэтэ.

А вообще-то после Берлина Гансу Альберту он пишет официальные, сухие письма. Но в каждом из них обещает мальчикам, что навестит их. Милева знает, почему какое-то время он был таким сдержанным, и не только с ней. Наказывал детей, лишал их своей заботы, а за это считал виноватой ее. Все, о чем он думает, – это развод и бракосочетание с Эльзой. Правда, ему нелегко было приехать из Берлина, он больше не располагал своим временем. Германия от войны пострадала больше, чем Швейцария, стоимость марки упала, Альберт же зарабатывал слишком мало, чтобы содержать одну семью в Германии, а другую в Швейцарии.

Требование развода она пережила как окончательное поражение. Долго не могла с этим согласиться, не хотела подписывать официальный документ. Одна лишь мысль о разводе, когда Цангер иногда его упоминал, словно искушая ее, вызывала головную боль. Как уши у Тэтэ! Может быть, Тэтэ действительно таким образом бежит от реальности? Когда слышит что-то, что ему не нравится, он жалуется на боль. Возможно ли это? Она решила, что ей следует с кем-нибудь серьезно поговорить об этом.

«Я бегу от Альберта и от развода. Иногда бегу от детей, но больше всего бегу от себя. Совершенно неважно, что невозможно убежать от печали, которую я ношу внутри себя, как бы врачи ее ни называли».

«Во мне живут три печали, – думает Милева. – Первая – Лизерль. Она дремлет внутри меня, как раньше, у меня в животе. Я больше никогда ее не оставлю. Вторая – Альберт. Тоска по нему иная, это печаль о былой близости, о прошлом. И, наконец, Тэтэ. Мой младший ребенок, мой одаренный, блестящий мальчик, словно все еще связанный со мной пуповиной. Не сделала ли я его слишком зависимым от себя, как думает Альберт? Или он родился таким – слишком эмоционально чувствительным, физически уязвимым мальчиком, которому нужно особое внимание?»

Трое детей, трое родов, три совершенно разных вида отношений.

«Мои первые роды были самыми трудными. Говорят, что эти боли быстро забываются, иначе разве женщины рожали бы снова и снова? Я их помню, может быть, потому, что я не забыла ничего, что связано с Лизерль. Когда она умерла, моя боль сохранила ее живой, по крайней мере в воспоминаниях. Тем более я не могла поговорить о ней с Альбертом. Любое упоминание о Лизерль он воспринимал как давление на него. Я все больше и больше молчала. Теперь мне кажется, что мое молчание было сродни предательству. Если бы только я сильнее настаивала на разговоре, если бы Лизерль была с нами в Берне, может быть, она не заболела бы скарлатиной. Не умерла бы. Бесполезно так думать о девочке, которой больше нет. Ее появление на свет было нелегким. "Пусть сразу привыкает к трудностям", – написал мне Альберт. Как утешительно! Разумеется, он понятия не имел, о чем говорит. Как мужчина вообще может знать, что такое роды? Это долгие часы схваток. Сначала легкое покалывание внизу живота. Однажды в детстве я съела сливовую косточку. Мама была в панике. "Ты что-нибудь чувствуешь? Колет? Болит? У тебя болит животик, тебя тошнит?" – спрашивала она меня. В моих краях, откуда я родом, верят, что косточка может пробить кишечник, и тогда ребенок умрет в муках. Я испытала такие муки во время схваток, как будто косточка пронзила мне кишечник и я умираю.

Я лежала в постели измученная. Через два дня у меня не осталось ни капли сил. Помню, как мама спорила с Юлкой, нашей экономкой, которая говорила: "Госпожа Мария, не заставляйте Мицу так страдать. Пусть она встанет с постели и присядет на корточки, как крестьянка в поле. Ребенок легче выходит". Мама нервно огрызнулась: "Ну, Мица не крестьянка, сегодня все по-другому, на дворе двадцатый век". Двадцатый век! Несмотря на боль, которую я тогда испытывала, я все еще помню слова матери. С какой гордостью она их произнесла и что они значили в тот момент: "Моя дочь учится в Цюрихе, она одна из первых женщин, изучающих физику, мы прогрессивная семья, нам важна наука, сейчас новые времена". Она позвала акушерку, и только когда та сказала мне, что нужно тужиться, иначе ребенок задохнется, я нашла в себе силы, не знаю откуда, и Лизерль выскользнула из меня.

Когда я думаю о том, что она уже тогда, до родов, была в смертельной опасности, мне кажется, было бы лучше, если бы она сразу умерла. Не из-за тяжелых родов, а потому что она прожила так мало, что оставила после себя только боль.

Но я так не думала, когда впервые взяла ее на руки. После родов тело еще заполнено болью, а ты берешь на руки живое и теплое тельце, и тут случается что-то пугающее, это выходит за рамки твоей воли и контроля сознания. Тело просто спонтанно реагирует. Боль исчезает, и единственное, что ты чувствуешь, – это как груди набухают от молока. Когда ребенок прикладывается к груди и молоко начинает течь, ты испытываешь блаженное чувство облегчения. Оно диктует телу, как ему себя чувствовать, оно определяет твой ритм. Тебе требуется время, чтобы снова прийти в себя.

Я так никогда полностью и не оправилась, – думает Милева, лежа одна в больничной палате. – До своего рождения Лизерль была нашим с Альбертом ребенком. Она существовала только в моем животе, в наших разговорах и письмах, но как-то оставалась общей, была тем, что нас связывало. В момент родов нет множественного числа, есть только я и мое тело, открывающееся, чтобы произвести на свет ребенка, и он тоже часть меня. Странно, но с этого момента я больше не воспринимала ее как нашего ребенка. Лизерль была моей. А когда я увидела ее сморщенное личико и черные волосики, мне было совершенно все равно, кто ее отец, но я никому в этом не призналась, особенно Альберту».

Милеве совершенно ясно, что именно это чувство стало причиной, побудившей ее позже взять на себя всю ответственность за Лизерль. И за ее смерть. Как и за Тэтэ и его звон в ушах.

И Ганс Альберт появился на свет, словно сопротивляясь этому. Акушерка в Берне терпеливо вела роды, объясняя все, что происходит, не зная, что у Милевы эти роды не первые. Лизерль умерла недавно, и роды были еще свежи в памяти Милевы. Поэтому с Гансом Альбертом было сложнее, а не проще. Ей казалось, что как-то слишком рано заводить еще одного ребенка спустя всего три года, словно с его появлением ей будет легче забыть Лизерль. Как будто вообще возможно одного ребенка заменить другим. Замены тут нет, они так отличаются друг от друга, что иногда, глядя на своих сыновей, она спрашивает себя, как это возможно, что они родились от одних и тех же родителей. А может быть, мальчик почувствовал ее страх, ее подсознательное неприятие родов? Он колебался, сопротивлялся, менял свое решение довольно долго. «Нет ничего необычного в том, что роды столько длятся», – заверила ее добросердечная акушерка. В конце концов ей пришлось налечь на живот роженицы и изо всех сил надавить, чтобы хоть как-то вытолкнуть ребенка. Они заранее не выбирали имя, потому что не знали, будет ли у них мальчик или девочка. Но когда она увидела своего первого сына, он показался ей настолько похожим на отца, что она сразу же решила назвать его Альбертом. Маленький Альберт. Ганс Альберт.

«Когда он был маленьким, я называла его Аду. Мой Аду, только мой.

Почему же я перестала так его называть?»

Она долго приходила в себя, и восстановление заняло бы еще больше времени, не будь рядом с ней матери. Она знала, как прошли первые роды, насколько они были трудными, отчасти из-за «слабых бедер» Милевы, как тогда говорили, поэтому не было ничего, что облегчило бы вторые. Она же и ухаживала за мальчиком первые месяцы, пока Милева поправлялась. Альберт был веселым и гордым, но каким-то отсутствующим. Возможно, из-за матери он не проводил с мальчиком столько времени, сколько хотелось бы Милеве. Это был их общий ребенок. Тогда она вспомнила, как в письме после смерти Лизерль, когда сообщила ему из Нови-Сада о новой беременности, он написал, что думал, как хорошо было бы для нее родить второго ребенка. Милева знала: так он проявлял заботу о ней, но все равно стало больно от его мысли, что второй ребенок может служить лекарством от потери первого. Что ребенок пойдет ей на пользу, как лечебные процедуры с сернистой водой или пребывание на свежем воздухе. Нет, этот мальчик родился на свет не так, как Лизерль. Единственное, что их объединяет, это возникающее после рождения чувство, что дети – «ампутированные части меня».

Когда ей становилось лучше, она с удовольствием купала его, кормила и выходила с ним на прогулки. Иногда она думала, что Альберт прав, даже не подозревая об этом. Ганс Альберт не мог заменить ей маленькую девочку, но он, безусловно, стал большим утешением и помощью. Она не отходила от него. Он был полностью в ее распоряжении, рядом с ней. Сначала, не веря себе, она часами сидела, держа его маленькую ручку в своей. Просто чтобы почувствовать, какая она теплая и живая, без страха или ожидания, что с ним что-то может случиться. Когда она держала его на руках, она будто черпала какую-то жизненную энергию, которой ей обычно не хватало. Если воспоминания о Лизерль вызывали мрачное настроение, то Аду радовал своей улыбкой, возней, агуканьем и довольным срыгиванием. Это была неравная борьба двух сил внутри нее, но из-за сына ей пришлось сосредоточиться на повседневной жизни. Наконец-то у нее было то, за что она могла крепко держаться. И пусть Аду был совсем маленьким, он стал для нее чем-то вроде спасательного круга.

Милева и Ганс Альберт были, казалось, одни во всем мире. До тех пор, пока шесть лет спустя не родился Эдуард.

С самого рождения Тэтэ занимал все ее внимание, оставляя мало времени для других, даже для брата. Третьи роды тоже были нелегкими. На самом деле они длились дольше, чем с Гансом Альбертом. Врачи определили, что проблемы связаны с бедром и узким тазом. Она не могла без трудностей справиться даже с таким простым делом, как роды.

Тэтэ с самого начала был беспокойным, требовательным ребенком. Ночью не засыпал, пока она не укладывала его в постель рядом с собой. Альберту это не нравилось, но, как только она перекладывала Тэтэ в кроватку, он тут же просыпался. Ганса Альберта она могла усадить где угодно, дать ему игрушку, и тот был доволен. У Тэтэ не было ни минуты покоя. Он рано научился читать, но требовал, чтобы они читали вместе или чтобы он читал ей. То же было и с музыкой. Ему нравилось играть на фортепиано, но она должна была быть рядом. Тэтэ требовал внимания. Милева выполняла все его желания, откликалась на каждую просьбу, посвящала ему все свое время. Он не мог себе представить, чтобы мама ему отказала, но и она тоже разучилась говорить «нет». Ей было легче угождать ему и льстить. Настоящий маленький диктатор.

Милева была убеждена, что мальчик, растущий без отца, еще больше нуждается в ее поддержке. Тем более что отец впоследствии в редких письмах принижал его, никогда не хвалил. Каждое слово Альберта, каждая похвала или порицание для Тэтэ имели иное, гораздо большее значение. Одобрение Милевы подразумевалось. Одобрение отца надо было заслужить. Сын очень тяжело переносил, если по отцовским меркам бывал недостаточно хорош в том, что делает.

Мальчик рос между недоступным отцом и потакающей матерью, и Милева спрашивала себя, это ли стало причиной его чувствительности и «предрасположенности к нервным болезням», как врачи называли состояние Тэтэ, и если так, то в какой мере. Трудно заметить изменение в поведении, когда живешь рядом с человеком изо дня в день. И странности кажутся нормальными. Вот почему поведение, отклоняющееся от обычного, проще заметить в непривычных ситуациях, в праздники или в гостях.

Милева оказалась в клинике Бетаниенхайм из-за приступов болей в спине, приковавших ее к постели. И в этой больнице, как и в Теодосиануме, врачи тщетно искали причину. Один пожилой доктор считал, что позвонок сдавил нерв, но его младший коллега осмелился предположить, что причины могли быть психосоматическими. Теории Фрейда, по-видимому, циркулировали и в швейцарских медицинских кругах, но пока никто, по крайней мере в ее присутствии, не осмелился произнести вслух возможный диагноз, хотя Милева полагала, что за закрытыми дверями он обсуждался.

Проведя некоторое время в больницах, она перестала интересоваться предположениями врачей о возможных причинах ее загадочного паралича, поскольку лучше всех знала, что они кроются в ней самой. В сознании, в восприятии мира, в прошлом и травмах. Она считала бессмысленным вступать в дискуссии о психиатрии с терапевтами, ортопедами или кардиологами. Ей уже долгое время удается сохранять хрупкое равновесие между внешними обстоятельствами своей жизни и собственным, внутренним ощущением мира и трудно не поддаваться приступам недуга, имеющего так много названий. Меланхолии, которая в ней превращалась в злобного зверя с острыми зубами. Он поселяется в груди, рядом с сердцем. Таится и не шевелится, но Милева знает: он ее подкарауливает. И как только чувствует, что она слабеет, что она на грани, – нападает. Подобно кровожадной кунице или голодной крысе, зверь терзает ее изнутри и поедает живую плоть, чтобы вырваться из клетки ее тела. Милева не хочет никому об этом говорить, она не хочет описывать этим врачам, что именно чувствует, чтобы они не подумали: она окончательно сошла с ума.

Но гораздо больше, чем собственное психическое состояние, ее стало беспокоить здоровье Тэтэ. Прежде всего его склонность к бронхиту и пневмонии. Вот почему, когда он снова серьезно заболел пневмонией, она была рада возможности поместить его рядом с собой. Они пролежали вместе в одной палате три месяца. Возможно, это было не лучшее решение, она могла бы оставить его на попечение в какой-нибудь другой больнице, тем более что он всегда возвращался домой из детских летних лагерей и санаториев с похвалами за хорошее поведение. Но так она была ближе к нему. Милева боялась за него не только из-за воспаления легких, но и потому, что слишком долго оставляла его одного. «Лучше быть рядом с ним, даже если сама болею», – думала она. Иногда ей казалось, что эта взаимная зависимость на самом деле – перетягивание каната на ее сторону. Это ей становится лучше, когда он рядом. Без него у нее нет никакой опоры, никого, чтобы крепко ухватиться, когда она висит над пропастью собственного отчаяния.

У Тэтэ много дней держалась высокая температура. Когда Милева по ночам прислушивалась к его поверхностному дыханию, задерживая свое, для нее имело значение только то, что он дышит, жив, существует. Его дыхание было для нее самым дорогим на свете, именно это дыхание, словно легкое, прозрачное облако, поддерживало жизнь не только его, но и ее. Нет ничего хуже неизвестности и страха, когда прислушиваешься к дыханию больного ребенка. В такие моменты они были одни в целом мире, ее страх объединил их в одно существо. Не было ни Альберта, ни Ганса Альберта, ни ее родителей, ни врачей. Были только они двое, точнее одно существо. Она не могла себе представить Тэтэ как отдельного от нее человека. Его черты, которые другие считали странными или настораживающими, долгое время оставались для нее совершенно незаметными. Она не могла рисковать и отдаляться от него, ни психически, ни физически, чтобы обратить на них внимание. В ее подсознании любое отдаление могло стать причиной его смерти, как это случилось с Лизерль.

Никогда, никогда больше она не окажется в ситуации, когда придется оставить беспомощного ребенка с другими людьми, даже если это будут ее собственные родители.

Постепенно Милеве стало ясно: Тэтэ каким-то образом расплачивается за то, что она бросила своего первого ребенка. Но она подозревала: причина не только в его слабом здоровье, но и в том, что он был не такой, как другие дети. Есть в Тэтэ что-то, что делает его слабым, уязвимым. Ему требуется защита, и ему всегда будет нужна ее помощь.

Она вспомнила, как ей было тяжело слышать от дочери Хелены, Юлки, что, когда Тэтэ был у них в Лозанне, а она лежала в больнице с сердечным приступом, его изолировали от других детей. Дети избегали его, потому что не понимали. «Я не знала, что он все еще сюсюкает», – написала ей Хелена. Правда, и в шесть лет он иногда забывался в знакомой компании и сюсюкал как маленький или вставлял какие-то слова, которые сам придумывал. Другие дети тоже сюсюкают, но обычно в этом возрасте они уже учатся говорить правильно. «Это не такой уж страшный недостаток», – утешала себя Милева. Ее Тэтэ не какой-то особенный. Но оказалось, что дети избегали его именно из-за необычной речи.

«Как меня и Зорку из-за хромоты… Вот почему меня словно обожгло, когда я услышала это о Тэтэ. Знаю, как он мог почувствовать себя в ситуации, когда думаешь, что ты такой же, как все, часть группы, а тебя не принимают, поворачиваются к тебе спиной, смеются над тобой. На глаза наворачиваются слезы, но ты знаешь, хотя ты и ребенок, что слезы надо проглотить, иначе над тобой будут смеяться еще больше».

Она снова думает о Зорке и родителях, которые живут с тяжелым психическим заболеванием сестры. Как они смирились с тем, что Зорка проводит так много времени в санатории? Сейчас она в клинике для душевнобольных в Нови-Саде. Если ее иногда и отпускают домой, то только до тех пор, пока она не становится агрессивной, и тогда отец опять помещает ее в клинику. Так же, как Милева возвращается в больницу по причинам психического свойства. Просто в случае Милевы болезнь проявляется по-другому: ноги перестают ее слушаться.

Зорка на семь лет моложе. Когда Милева уехала учиться в Швейцарию, та была еще девочкой. Она любила животных. Одним из воспоминаний, которые Милева взяла с собой из дома, был образ Зорки и ее собаки, глубоко запечатлевшийся в памяти. У них была старая дворняга по кличке Жучо, очень привязанная к Зорке. Когда она была совсем маленькой, держалась за собаку и вот так ходила, прихрамывая. «Как она додумалась?» – смеялся отец. А когда Жучо умер, Зорка никак не могла с ним расстаться. «Вставай, Жучо, просыпайся, пойдем гулять», – повторяла она собаке. И не плакала. Милева помнит, как ей было странно. Ребенок не плачет, а неподвижно сидит рядом с мертвой собакой и смотрит в одну точку. Зорка сидела так до тех пор, пока отец не взял ее на руки и не унес, совершенно обессилевшую от горя.

На одной фотографии студенческих времен Милевы запечатлены они, трое маленьких Маричей. Зорка прижимается к сестре и наклоняет голову, словно прося ее защитить. Она на переднем плане, с удивленным, возможно вопрошающим, выражением лица. Брови чуть приподняты, а уголки губ опущены. Словно она впервые видит камеру. Или не понимает, что их фотографируют. Хотя фотограф, спрятавший голову под черным покрывалом, несколько раз просил ее улыбнуться, Зорка, казалось, его не слышала. Ее смутил процесс фотографирования? Или она испугалась? Она так и не улыбнулась, и ее лицо выглядело так, будто его вырезали из другой фотографии и вставили сюда. Когда берешь в руки этот снимок, взгляд сразу же фокусируется на лице Зорки. Два других лица, Милевы с собранными в высокую прическу волосами, с открытым лбом, с легкой улыбкой, и Милоша, мальчишеское, со слегка оттопыренными ушами, теряются на фоне Зорки.

Родители остались недовольны. Они хотели, чтобы дети снова сфотографировались, но Зорку было не уговорить. И в жизни, как и на этом снимке, она оставалась одинокой и странной. Милева взяла фотографию с собой в Цюрих, потому что это было настоящее лицо сестры, лицо, на котором отражалась ее отстраненность от мира, в котором она жила, ее неприспособленность.

Однако неприспособленность – не совсем подходящее слово для описания состояния Зорки.

На первый взгляд Зорка, как и Тэтэ, может ввести наблюдателя в заблуждение. Когда Милева впервые оказалась в больнице после инфаркта, Зорка приехала в Цюрих, чтобы помочь. Она поступила на биологический факультет, чтобы получить статус студентки, и заботилась о Гансе Альберте, пока Тэтэ был у Хелены в Лозанне. Зорка готовила и убирала квартиру. Они хорошо ладили, потому что оба были замкнутыми. Она общалась с другими студентками, бывала в обществе и казалась довольной. Милева пришла к выводу, что сестра даже стала красивее, потому что с ее лица исчезло странное хмурое выражение. Однажды Ганс Альберт сказал ей по секрету, что Зорку как-то провожал до дома красивый молодой человек. Может быть, именно из-за близости с ним она внезапно утратила внутреннее равновесие? Милева не хотела обвинять молодого человека, который ничего не знал о болезни Зорки, но предположила, что эмоции, даже положительные, могли выбить ее из колеи. Она знала, что сестра тяжело переносит любое давление. Неприятности в Цюрихе начались, когда учеба, ведение домашнего хозяйства, новая дружба и, возможно, беспокойство о здоровье Милевы стали для Зорки тяжким бременем.

Той зимой она оказалась в психиатрической клинике Бургхёльцли. В призрачно худой, немой фигуре с пустым взглядом Милева едва узнала свою сестру. Горе, охватившее тогда Милеву, лишь усилило тоску по потерянной маленькой девочке. «Печаль суммируется, как в математике», – с горечью подумала она.

Теперь Зорка стала заботой не только родителей, но и ее. Милева навещала сестру, разговаривала с врачами, просила Альберта прислать еще денег. Болезнь обходится дорого – лечение Тэтэ, лечение ее самой, а теперь и еще Зорки – все это стоило денег. Альберт реагировал бурно, оскорблял ее, жаловался на нее друзьям, словно она была виновата в болезни сестры. Всякий раз, пугаясь, он вел себя так, будто полностью потерял рассудок. Болезнь Зорки беспокоила его не только из-за нее самой, Милевы или их родителей. Он не мог не думать о Тэтэ и не переживать, что с ним будет. Возможно ли, что признаки, которые у него все чаще проявляются, – от чрезмерной чувствительности до выраженной агрессии – имеют нечто общее с болезнью Зорки? Но еще он упрекал Милеву в том, что она избаловала Тэтэ и превратила его в заносчивого сорванца, но она покорно принимала это, убежденная, что таким образом Альберт оборонялся от мысли о возможной психической болезни сына. В зависимости от ситуации он колебался между двумя абсолютно противоположными оценками, иногда меняя свое мнение в течение одного дня. Я завел детей с физически и морально неполноценной особой и не могу жаловаться, если они окажутся такими же*. Когда она впервые попала в больницу, а Тэтэ заболел воспалением легких, он написал своим друзьям: мальчик настолько болезненный, что, возможно, ему лучше умереть.

«Конечно, я знала об этих письмах, наши друзья, особенно Цангер, были всерьез на него рассержены. Не знаю, действительно ли Альберт так подумал, а потом это и написал, но считаю, что такое заявление могло быть только результатом минутной, неконтролируемой вспышки гнева. Поскольку он действительно пытался помочь, то думал о том, чтобы взять Ганса Альберта к себе, и о том, что для Тэтэ хорошо было бы пожить с его сестрой Майей и ее мужем, у которых не было детей. Идея провалилась, но его беспокойство было искренним, просто иногда оно проявлялось странно».

Милева к этому привыкла и поэтому защищала его перед друзьями, даже когда он на нее нападал. Она знала: ему было нелегко, что бы он ей ни писал или ни говорил. Сама же она жила с худшими предчувствиями. День за днем следила за изменениями в поведении Тэтэ. Спрашивала себя, замечают ли эти изменения друзья, которые ее навещают. Вообще-то Тэтэ вел себя прилично, мог быть забавным, декламировать свои афоризмы или пересказывать только что прочитанную книгу. Милева точно знала, когда он слишком возбудился: он начинал увлекаться своей речью, и его было трудно остановить, он даже злился на любого, кто его прерывал. Он требовал внимания, всеобщего внимания, и перед гостями вел себя так, словно они пришли к нему, а не к Милеве. Но иногда впадал в другую крайность: уединялся в своей комнате и отказывался выходить даже для того, чтобы вежливо поприветствовать старых друзей, таких как Лизбет Гурвиц. Милева обычно отмахивалась, ведь он еще маленький мальчик.

Но где-то в глубине души она чувствовала, что проблема не только в избалованности Тэтэ или в ее чрезмерной потребности защищать его, и это приводило ее в еще большее отчаяние. Дома, на комоде в гостиной, она держит фотографию с мальчиками. Снимок был сделан в Берлине перед отъездом из квартиры. На всех еще летняя одежда: она в белой блузке, а Тэтэ и Ганс Альберт в матросках из легкой ткани в полоску. Она помнит, как расчесывала мокрые от пота волосы Тэтэ. Собиралась его подстричь, но он не дался. Ненавидит стричься. В последнее время Милева все чаще возвращается к этой фотографии, хотя Тэтэ постоянно рядом с ней. Она наблюдает за ним, когда он что-то делает, просто сидит или читает. Но не может сказать, что хорошо его видит.

Почему на фотографии их головы так близко, что они соприкасаются? На самом деле Тэтэ наклонился, чтобы прижаться к ее щеке. «Мы никогда не разделялись», – думает Милева. В отличие от Тэтэ, Ганс Альберт стоит позади нее. Отсутствующий и какой-то озабоченный. На этой фотографии он настолько похож на Альберта, что взгляд на его лицо причиняет Милеве физическую боль.

На этой фотографии ясно видно то, что можно заметить, только если Милева и младший сын вдвоем стоят неподвижно перед зеркалом. Видно, как они с Тэтэ похожи. Не только глаза, нос, рот и слегка выступающий подбородок, но и выражение лица. Больше всего ее удивляет выражение его лица. Он серьезен, словно подражает матери. Это не выражение лица четырехлетнего ребенка. Милева смотрит прямо в камеру, серьезно, она в принципе редко улыбается. Тэтэ – ее противоположность. Его надо поймать, успокоить, отвлечь чем-то, чтобы он смог сосредоточиться на съемке. Он не умеет позировать. Откуда эта едва заметная, но все же присутствующая серьезность? Может быть, ей кажется? И если да, то что видит Милева? Видит ли она призраков?

Тень, которую она замечает на лице Тэтэ, вызывает у нее подозрения. Нет, не напоминает о Лизерль. Лучше всего она помнит ее черные глаза, похожие на глаза Альберта. Намеренно старается не вспоминать. Но все равно эти глаза всплывают в памяти. Лицо Тэтэ напоминает ей лицо Зорки. Когда та была маленькой, она могла внезапно стать серьезной прямо во время игры. Возможно, она что-то слышала или замечала, и это привлекало ее внимание. Затем останавливалась и замирала в одной позе на несколько мгновений. Но, может быть, ее поведение никак не было связано с внешним миром, может быть, она выглядела так потому, что была сосредоточена на каком-то внутреннем образе или чувстве? Тогда Милеве она казалась похожей на заводную куклу. Отец иногда говорил ей: «Почему ты такая скованная, Зорица?» В то время родители еще не знали, что Зорка больна и что болезнь будет прогрессировать настолько, что их дочь придется время от времени изолировать от мира и помещать в санаторий.

«Почему я, когда Тэтэ был совсем еще маленьким, угадала в его глазах болезнь Зорки? Было ли это из страха, что психическое заболевание подобно заразе?» Ее охватывает ужас от собственных мыслей. Иногда она поворачивала фотографию к стене, чтобы не видеть Тэтэ. «Виновата ли моя собственная длительная болезнь в том, что ему становится все хуже?» – спрашивает себя Милева. Она так много времени проводит в больницах, предоставляя другим заботиться о нем.

«Порой мне кажется, что я недостаточно сильна, чтобы Тэтэ мог на меня опереться, но понимаю, что у меня нет права быть слабой. Проще всего опустить руки и сдаться, как это сделал Альберт. "Я не могу до него достучаться, он меня не слышит, Мица", – иногда жалуется он. Он, разумеется, имеет в виду того Тэтэ, которого знал раньше, умного и милого мальчика, всезнайку, превосходно играющего на фортепиано. Что ж, он все еще играет. Этот человек – наш сын, даже когда он вне себя, когда потерян. Тем более тогда кто-то должен ему помочь. Не нужно допускать, чтобы он замыкался в своих мыслях и эмоциях. Не надо отталкивать его грубостью, Альберт, не упрекай за высокомерие, не критикуй, пиши ему». Большего она сделать не может.

Родители живут с Зоркой, которая, когда ее отпускают домой, живет в хлеву с коровами и курами, кошками, собаками… Тэтэ слышит вой волков у себя в голове, голоса, приказывающие ему, что делать. Ему нужен тот, на кого он может положиться во внешнем мире, а кроме нее, у него никого нет.