Милева и Тэтэ в карете скорой помощи едут в клинику Бургхёльцли. Увы, не впервые, но она предчувствует, что на этот раз все будет по-другому. Санитары могли бы справиться и без нее, она им не нужна. Но она необходима Тэтэ, она хочет, чтобы он увидел, что она не оставила его даже после этого приступа безумия, – то, что случилось, при всем желании нельзя назвать иначе.

Помнит ли он вообще, что произошло?

Они едут к больнице на вершину холма. Он сидит между двумя санитарами. Она на сиденье позади него. Тэтэ оборачивается, проверяя, здесь ли мать. Хуже всего ему, когда он остается один. «Мама, я не люблю быть один», – говорит он ей. Так говорил он и когда был совсем маленьким, только тогда это было нормально – бояться одиночества, темноты, закрытых дверей, громких звуков, грома… Теперь он слышит голоса. Не может их остановить. Они говорят ему ужасные вещи. Призраки подговаривают его разбить кулаком окно. Или спрыгнуть с балкона. В этот раз ему приказали убить мать.

Милева смотрит на их улицу так, словно сегодня сюда уже не вернется. Мелькают каштаны, витрины, газетный киоск. Из автомобиля, едущего в сумасшедший дом, прохожие кажутся такими беззаботными. Милева как-то справлялась с болезнью Тэтэ, пока он был младше. Когда же он подрос, ей приходилось все больше следить за ним, чтобы он не причинил вреда себе или другим. Иногда ей казалось, что такая забота – «шпионить» за собственным сыном, как она это называла, – изматывает ее больше всего. Даже по ночам она была начеку. Особенно после того, как Ганс Альберт уехал. Она спала беспокойно. Просыпалась, едва заслышав шаги или шум в соседней комнате. Тэтэ часто не спал по ночам. Читал и писал за закрытой дверью своей комнаты, куда она больше не могла войти без разрешения. Несмотря на болезнь, она считала, что он имеет право на приватность. Ей же было неприятно заходить в комнату, где на стене над кроватью рядом с портретом Фрейда он прикрепил фотографии из порнографических журналов. И когда слышала по скрипу паркета, как сын торопливо вышагивает из одного конца комнаты в другой, среди ночи, часами, ей становилось страшно, что он наложит на себя руки. Это ее пугало больше всего, после того как врачи предупредили, что такое часто случается с шизофрениками, особенно с молодыми мужчинами с высоким интеллектом. Милева ворочалась в постели, не решаясь сказать сыну, что он ее разбудил. Как она могла быть уверена, что это не ухудшит его состояние? Однажды ночью, когда она постучалась к Тэтэ, он резко распахнул дверь, оттолкнул Милеву так, что она упала на пол, и снова захлопнул дверь. Она вскрикнула, не в силах подняться, так сильно заболела рука после падения. Ганс Альберт помог ей встать. Они вдвоем стучали в запертую дверь, но Тэтэ не выходил из комнаты. Кто знает, кого он увидел вместо матери?

Остаток той ночи она провела в слезах. Ганс Альберт не мог ее успокоить. И опять, в который раз, она умоляла его, вновь ставшего свидетелем приступа и странного поведения Тэтэ, не писать об этом отцу. Уберечь его от правды. После одного довольно долгого визита Тэтэ в Берлин Альберт стал догадываться, что, как бы ни был высок интеллект сына, в нем нет «баланса». Он очень возбужденно рассуждает о какой-нибудь любимой теме, будь то поэзия или философская проблема. Претенциозен в интеллектуальном плане, становится все более высокомерным. «Лучше бы он думал о том, как будет учиться чему-то практичному и обыденному, а не о том, как стать поэтом», – писал он ей тогда. Тэтэ поступил на медицинский факультет, потому что хотел, как Фрейд, специализироваться в психиатрии. Но Альберт не одобрял его выбора. Психиатрия ему не импонировала, а изучение медицины, по его мнению, было слишком тяжелым испытанием для «слабых нервов» Тэтэ.

Как описать Альберту ее ежедневный «шпионаж»? Он понятен только лечащему врачу Тэтэ, доктору Гансу Майеру[49], который наблюдает его уже несколько лет. Например, она должна следить за тем, чтобы двери между гостиной, кухней и, по возможности, комнатой Тэтэ всегда были чуть-чуть приоткрыты. При этом ей надо быть сдержанной. Она следит за ним, но так, чтобы он этого не заметил. И все же ей следует постоянно держать Тэтэ в поле зрения, потому что его поведение становится все более непредсказуемым. Особенно важно следить за ним в присутствии гостей. Однажды у них в гостях была знакомая из Белграда. Какое-то время Тэтэ внимательно ее слушал и даже участвовал в беседе. И вдруг Милева заметила, что он постоянно смотрит куда-то за спину гостьи. Дверь в ее комнату была открыта, и на ковре у кровати она оставила туфли на высоком каблуке. Тэтэ не мог оторвать от них взгляда. Может быть, потому, что никогда не видел таких туфель. В доме Милевы не было красивой женской обуви. И все же ей казалось, что его привлекают, возможно даже возбуждают, элегантно одетые женщины. Или, может быть, только их одежда? Она испугалась, что Тэтэ устроит какую-нибудь выходку в присутствии гостьи. Поднялась и закрыла дверь. В ответ на это он резко встал и не попрощавшись вышел из комнаты, словно у него только что отняли любимое лакомство.

Пару лет назад у Тэтэ диагностировали шизофрению. Это была не новая болезнь, но она получила новое название. Зорка страдала от нее же, поэтому Милева знала о болезни даже слишком много: от симптомов, таких как галлюцинации, кататония, апатия, до способов лечения – привязывание к кровати, ледяной душ, лечение инсулином и электрошоком и даже операция на мозге.

В диагнозе больше никто не сомневался. Поначалу Милева надеялась, что речь идет о каком-то другом, более легком психическом заболевании. Она долго была не в состоянии сообщить Альберту диагноз, ни написать, ни произнести его вслух. Для нее называние любой болезни было серьезным делом, что-то вроде официального подтверждения. Когда Альберт наконец узнал о диагнозе, это его не слишком озаботило. Хотя Альберт знал о случае Зорки и о том, как долго она была заперта в больнице для душевнобольных, он не был детально осведомлен об особенностях лечения таких пациентов. Он был уверен, что это все-таки расстройство поведения, а не серьезная болезнь, и что его можно исправить убеждением, угрозами и запретами. Когда речь шла о человеческой психике и психических заболеваниях, он придерживался позитивистского подхода. Размышления Альберта о болезни Тэтэ казались странными, поскольку он сам утверждал, что к своим теоретическим выводам пришел интуитивно. «У него буйное воображение, не волнуйся», – отвечает Альберт, когда Милева пишет ему, что Тэтэ сочиняет стихи. Но после постановки диагноза Милева уже не могла объяснить буйное воображение склонностью к творческому самовыражению. Для нее поэзия сына стала тем же, что и игра на фортепиано под диктовку его «демонов», – пугающим симптомом. Если бы у нее самой было немного веры Альберта в возможность исцеления, то она, возможно, по-другому смотрела бы на такое поведение Тэтэ. В отличие от Альберта, Милева восприняла диагноз как пожизненный приговор. Опыт с болезнью Зорки ей совсем не помог, только еще больше напугал.

Тэтэ двадцать три года, и Милева больше не может с ним бороться. Она боится, что на этот раз его продержат в больнице дольше обычного. Возможно, очень и очень долго, поскольку пациентов, склонных к насилию, не отпускают домой, если они опасны для окружающих. Этот последний приступ не был похож на предыдущие, да и Тэтэ уже не подросток. Он попытался задушить Милеву. Она понимала, что это не Тэтэ, а его болезнь, в тот момент его действия были продиктованы безумием. Она слишком хорошо знала ситуации, в которых он теряет контроль, чтобы осуждать его за это. Но сейчас они едут в больницу, потому что она не может рисковать, Тэтэ способен напасть на других людей. У нее нет времени для жалости. Этим она сможет заняться позже, когда будет дома одна. Теперь необходимо сопроводить его и поместить в психиатрическое отделение, в надежное место. К сожалению или к счастью, там его хорошо знают.

«Здесь его второй дом, как и мой в разных больницах», – думает Милева, пока карета скорой помощи едет по больничному парку и приближается к входу в огромное здание. Парк заканчивается поляной – идеально подстриженным газоном, окаймленным рабатками. «За газоном ухаживают наши пациенты», – с гордостью сообщил ей привратник, когда она впервые привела Тэтэ. Вид здания показался ей угрожающим, и она знала, что это сумасшедший дом, даже если его называли психиатрической лечебницей или санаторием. Само название звучит пугающе. Она решила называть этот дом санаторием, звучит не так страшно. Но теперь ей вообще безразлично. В это внушительное четырехэтажное здание на вершине холма она приходила на лекции, будучи студенткой. Она помнит доктора Блейлера[50] и даже познакомилась с Карлом Юнгом[51]. В самом начале она подумала, что это место похоже на тюрьму или казарму, а не на медицинское учреждение. В этом ее впечатлении что-то было, она это поняла, когда изучила здание изнутри и познакомилась с жизнью пациентов, которая проходила в соответствии со строгим порядком. Как в тюрьме. Как в казарме. Но потом привыкла. Когда приходила навещать Тэтэ или, как сейчас, спешила с ним в приемный покой, она уже не обращала на это внимания.

Как ни называй его – санаторий, психиатрическая клиника или сумасшедший дом, – это здание снова поглотит ее сына, спрячет его от нее глубоко в своей ледяной, серой утробе.

Альберт далеко, но она сообщит ему о случившемся. На этот раз ничего не будет скрывать. Почему она вообще утаивала от него проблемы его собственного сына? Не хотела, чтобы он узнал, насколько плохо Тэтэ, а сам он не мог составить истинного представления о состоянии сына за неделю или две, которые проводил с ним летом или в путешествии. Они вместе ходили под парусом, музицировали, гуляли, разговаривали, а Тэтэ старался произвести хорошее впечатление. Она знала, что если бы Альберт осознал всю глубину проблем с психикой, которые становились все более очевидными, то, вероятно, захотел бы их решить, прибегнув к своему здравому смыслу. Он не верил в методы Зигмунда Фрейда, к которым были склонны в клинике, где лечился Тэтэ. Он не поддержал выдвижение Фрейда на Нобелевскую премию, чего тот ему так никогда и не простил. Альберт даже в присутствии Тэтэ высмеивал Фрейда, которого сын боготворил.

Она снова и снова спрашивает себя, когда неугомонность живого, любознательного и жаждущего внимания мальчика превратилась во что-то другое и можно ли вообще установить этот момент. Когда его поведение перешло грань того, что мы считаем нормой, и с течением времени стало невыносимым для близких ему людей? Был ли это тот момент, когда Милева стала опасаться говорить ему, что она на самом деле думает? Помнится, Тэтэ, еще учась в гимназии, любил писать афоризмы. Она была счастлива, делилась ими с друзьями, отправляла в Белград Елене и ее дочерям. Альберт написал ей, чтобы Милева была осторожна, ведь для Тэтэ нехорошо, что и она, и друзья его так сильно хвалят.

Нет, не все его афоризмы и стихи были одинаково хороши, но Милева все равно их хвалила. Когда однажды она мягко заметила, что не все, что он пишет, может быть одинаково хорошо, не говоря уже о том, что гениально, Тэтэ дерзко ответил:

– Да? Но именно поэтому все, что пишет отец, может быть гениально, не так ли?

Она должна была отреагировать на такое сравнение, сказать ему, что он не имеет права сравнивать себя с отцом – откуда у него вообще смелость такое произносить? Но не сделала этого. Знала, что Альберт бывал очень строг с мальчиками и считал, что всегда следует говорить правду. Как он и делал, пересказывая Милеве каждое слово, сказанное о ней Паулиной, которая пыталась отговорить его от женитьбы. Или, когда Милева лежала в больнице, скованная болью в позвоночнике, истинную причину которой так и не нашли, он передал ей в письмах, слово в слово, все, что говорила ему о ней Паулина. «Она притворяется, она делает это только для того, чтобы вызвать у тебя сочувствие, чтобы ты к ней вернулся! Ничем не гнушается, ведьма!» Ему в голову не пришло избавить ее от этого или хотя бы смягчить слова матери.

Стремясь приземлить Тэтэ, его отец был прямолинеен и бессознательно жесток. А Тэтэ жаждал признания отца. Он уже тогда сознавал, что не сможет его ни в чем превзойти. Прекрасно иметь превосходящего тебя отца, но иногда трудно, – написал Тэтэ в школьном сочинении. – Чувствуешь себя таким незначительным*.

Она часто вспоминала эти слова младшего сына, которые раскрывали его чувство полной обреченности. Чего мог добиться в жизни мальчик, если мерилом его успеха был отец?

Тэтэ колебался между восхищением отцом и жгучей ненавистью к нему. Он и в этом не смог найти «баланса». Сколько раз они прерывали переписку? Упрямство он унаследовал от отца. И тот тоже упрямился, словно не только сын, но и он сам был подростком. Милева уверена, что Альберт никогда не задумывался, насколько его отсутствие сказывалось на состоянии Тэтэ. Переезд из Цюриха в Берлин, а спустя пару месяцев обратно в Цюрих оказался для четырехлетнего мальчика потрясением. Он все время ждал, что отец вернется и они продолжат жить как прежде. Не переставал расспрашивать о нем и никак не мог понять, что так внезапно остался без обожаемого отца.

Обожание и ненависть, неоправдавшиеся ожидания, непреодолимые трудности, напряжение. Ссоры отца с сыновьями. Она попыталась встать между ними. Пыталась защитить обоих от отцовской грубости.

Она занималась только ими, жила только ими. И чего достигла? Старший сын сказал ей: «Не вмешивайся в мою жизнь». С тех пор как женился, он почти не дает о себе знать, хотя скоро у него родится второй ребенок. Младший захлопнул дверь у нее перед носом, толкнул ее, напал на нее и в своем безумии попытался убить.

Но теперь все это не имеет значения, ни воспоминания, ни чувства больше не имеют значения. Узнав о случившемся, доктор Майер может не отпустить Тэтэ домой на выходные, хотя он уже знает его так же хорошо, как и его предшественник, доктор Блейлер. «Сударыня, – сказал ей полицейский, прежде чем вызвать скорую помощь, – не лучше ли будет вам отвезти его в больницу, а не мне – в тюрьму?» Это был явно здравомыслящий человек, хотя о тюрьме для Тэтэ в любом случае не могло быть и речи. Эдуард Эйнштейн имел длительную историю болезни с подтвержденным диагнозом. У Милевы всегда было под рукой письмо от врача, в котором говорилось, что Тэтэ – пациент психиатрической больницы Бургхёльцли. Именно для таких случаев оно и нужно было. Когда за Тэтэ приехали к ним на квартиру на Хуттенштрассе, она в своей комнате все еще приходила в себя после нападения. У нее не было возможности показать письмо полицейским, как она обычно делает, но соседи всё объяснили. Когда она пришла в себя, медики уже надели на него смирительную рубашку и вели вниз по лестнице. Он вырывался, выкрикивая что-то нечленораздельное. Успокоился, только увидев, что мать идет следом и садится в карету скорой помощи. Несмотря на свое состояние, она настояла на том, чтобы его сопровождать. Ей казалось: он не осознаёт, что минуту назад сжимал ее горло своими руками и едва не задушил.

«Может, так было бы лучше», – подумала она. Почему она вообще ему сопротивлялась? Страданиям наконец-то пришел бы конец. Но только ее страданиям. Как мать, она обязана быть рядом с ним, пока он дышит, пока в ней есть хоть капля жизни, пока она может ему помочь. Либо пока он не прикончит себя или ее. Она повязала шелковый шарф вокруг шеи и села с Тэтэ в машину.

В автомобиле Милева протянула руку и коснулась его щеки. «Я здесь, Тэтэ, я здесь и всегда буду рядом с тобой», – сказала она. Потом вздрогнула. Вопреки совету его прежнего врача, доктора Ойгена Блейлера, она назвала его детским прозвищем, а не по имени. Что-то мешало ей произнести – Эдуард. Боялась, что запутает его, особенно когда он вне себя. Возможно, он не сразу бы понял, что она обращается к нему. Эдуардом его называли только школьные учителя. Звучит как-то слишком официально. «Дорогая госпожа Эйнштейн, я понимаю ваши сомнения, но так вы только усилите его чувство разделенности», – сказал ей доктор Блейлер. Понимал ли он, что Тэтэ не просто его пациент, страдающий раздвоением личности[52]? Он ребенок, ее чувствительный ребенок, и неважно, сколько ему лет и как она его называет.

Милева лжет Тэтэ, говоря, что будет рядом с ним, знает, что лжет. Она оставит его в клинике-цитадели и на этот раз не знает, как надолго. Почему только она лжет своим детям? Где сейчас Альберт? Сейчас, когда Эдуарда надо поместить в «учреждение закрытого типа», как сказано в документе, который ей пришлось подписать? Почему в таких ситуациях она всегда одна, почему на ее долю всегда приходится самая тяжелая часть родительства? Так же, как и на долю ее отца. Она думает о Зорке и о том, что отец всегда отвозил ее в больницу. Она часто вспоминает отца с тех пор, как он умер больше десяти лет назад, обессилевший и сломленный тревогой за Зорку и судьбу сына Милоша, о котором и после окончания войны ничего не было известно. В конце концов отец разорился. Из-за огромных больничных счетов пришлось продать имение в Каче. Вырученные деньги он временно спрятал в печке дома в Нови-Саде, а Зорка их сожгла. Случайно или в припадке безумия, теперь уже не важно. Больше отец так и не оправился и даже не пытался. «Он угас», – сказала ей мать. Милеве не хватает его поддержки. Он не осуждал ее, даже когда ему было очень трудно, когда она родила внебрачного ребенка, когда не сдала дипломный экзамен, когда ушла от Альберта… Наоборот, он спрашивал прежде всего себя, в чем он как родитель ошибся. Она видела, как его мучают вопросы, на которые не могла ему ответить. Милева запомнила, что отец ответил в письме, когда она сообщила ему, что развелась официально: «Мица, дорогая, я уважаю Альберта, потому что он отец моих внуков и великий ученый. Но он не был хорошим мужем. Для меня это было очевидно сразу, но как я мог тебе такое сказать? Я не нашел в себе силы вовремя предупредить тебя, поэтому сейчас терзаюсь. Но поздно каяться. Сообщи мне, чем я могу помочь».

«Отец умер от тревог. Утешает только, что, может быть, ему было легче умереть, чем так жить, как и мне сейчас.

Без него я совсем одинока. Нет его больше, чтобы послать за мной экипаж.

Отец, и я угасаю», – думает Милева, сидя в санитарной машине.

Автомобиль останавливается перед входом в здание, и Тэтэ из него спокойно выходит. Его придерживают двое крепких санитаров в белых халатах. Наверное, сюда специально нанимают сильных. Чаще всего пациентов необходимо сдерживать именно физически. Милева заметила, что в некоторых ситуациях Тэтэ демонстрирует невероятную силу. Она поднимается за ними по широкой лестнице на второй этаж. Они идут не в приемный покой, а к директору. Тэтэ сейчас в хорошем настроении, оборачивается и говорит ей: «Мама, ты видишь, как они ко мне добры, я же Эйнштейн, в конце концов!» Секретарша открывает дверь и предлагает ей сесть, доктор Майер скоро их примет, у него посетитель.

Она помнит, как впервые привела сюда Тэтэ к прежнему директору, доктору Ойгену Блейлеру. Он был первым, кто выдвинул диагноз «шизофрения», – всего за несколько лет до рождения Тэтэ. Милева не доверила бы сына неизвестным специалистам. Ей порекомендовали лучшую клинику – Бургхёльцли и лучшего доктора – Блейлера. «Это тот, который поддерживает евгенику?» – спросил Альберт, когда она назвала ему фамилию врача. «Да, это правда, – подтвердила она, – он пишет, что психически больным не следует позволять заводить детей и что естественный отбор следует поддерживать стерилизацией, чтобы раса не погибла». «Он пишет опасную чушь», – задумчиво заметил Альберт. Она с ним согласилась. Но он лучший специалист по психическим болезням. «И Зорка у него лечилась», – оправдывалась она.

Еще тогда доктор Блейлер объяснил ей, что болезнь Тэтэ проявляется в разделении эмоциональных и интеллектуальных функций. Доктору было известно, что Тэтэ очень развит интеллектуально и в возрасте двенадцати лет уже читал немецких философов.

Он также сказал, что старается избегать госпитализации пациентов и считает, что им полезно находиться в семье и обществе. Для Милевы было важно, чтобы Тэтэ отпускали домой хотя бы время от времени. Мысль, что ее мальчика навсегда запрут в санатории, сводила ее с ума. Настолько, что она начала сомневаться в себе и своем решении доверить лечение Тэтэ доктору Блейлеру.

«Возможно, мое желание видеть Тэтэ рядом было главной причиной, по которой я выбрала этого врача», – размышляет Милева в приемной.

Новый директор, доктор Майер, жмет руку Милеве и похлопывает Тэтэ по плечу. «Как дела, Эдуард? Я слышал, были некоторые трудности?» Тэтэ пожимает плечами: «Все уже прошло, профессор, сейчас я немного устал». «Мы это исправим, не волнуйся. Эти молодые люди покажут тебе твою палату, а мама навестит немного позже. Ты знаешь, что здесь тебе будет хорошо».

Санитары его уводят, Милева сидит в кабинете по другую сторону огромного стола, заваленного книгами. Чуть дальше на стене – портрет доктора Блейлера в молодости, написанный маслом, дипломы и благодарности в рамках, большая гравюра 1870 года с изображением больницы, в золотой раме. Она знает, что Тэтэ хорошо не будет. На некоторое время его свяжут, пока не он успокоится. Он уже в палате, обосновался, как здесь говорят. Это эвфемизм, потому что первое, что они сделают, – привяжут его к кровати. Она просто надеется, что Тэтэ не будет сопротивляться, иначе санитары могут быть грубыми. И нет, ей не разрешат увидеться с сыном перед отъездом. «Поверьте мне, мадам, это не очень-то приятное зрелище», – говорили ей, как будто она привыкла видеть только приятные зрелища. Речь идет о ее сыне, она прекрасно знает, на какие выходки он способен.

Достаточно войти в его комнату и увидеть беспорядок, в котором он живет, не позволяя при этом сделать уборку. Разве не она в последний момент удержала его, когда он пытался выброситься из окна их квартиры? В больнице знают об этом эпизоде. Она помнит каждую секунду – с того момента, как открыла дверь и увидела, что он едва держится за оконную раму, а его босые ноги в любой момент могут соскользнуть в пустоту, и до тех пор, как она яростно, изо всех сил, бросилась на него и втащила в комнату. Они упали на пол, друг на друга. Она вскочила и закрыла окно, а Тэтэ остался лежать. Его плечи сотрясались от рыданий.

Однако она боялась, что, возможно, его избивают, когда он в агрессивной фазе, ей доводилось слышать такие разговоры. Она слышала и крики, когда проходила по коридорам. Позже Тэтэ говорил, что его никогда не били, только связывали. «Ты имеешь в виду, связывают тебе руки за спиной?» – «Нет, привязывают к кровати». Больше Милева не осмеливалась спрашивать. Она могла себе представить, что это значит, как кормят таких пациентов, каким способом их заставляют справлять нужду. Иногда, вернувшись домой, он интересовался, не пахнет ли от него мочой. Значит, все-таки что-то помнит?

Когда она спросила об этом врача, тот сказал ей, что она мыслит логически, представляя себя в такой ситуации. «Забудьте об этом, вы только вредите себе. Пациенты, подобные вашему сыну, иначе воспринимают мир, они помнят иначе. Вы не должны вживаться в его ситуацию, чтобы понять его и помочь. Знаете, это то же самое, когда он жалуется, что слышит несуществующие звуки и голоса. Вы ему в этом помочь не можете. Но вы можете его выслушать и, возможно, попытаться развеять страхи. Психически больным людям не требуется понимание, вы не можете понять их мир. Им нужна помощь, чтобы хотя бы как-то функционировать».

«Но все-таки он помнит зловоние», – говорит Милева вполголоса.

Доктор Майер, как обычно, приветлив и все понимает. Он не такой сдержанный, как прежний директор. Но теперь, когда Тэтэ увели, он серьезен. Записывает что-то, а потом просит ее рассказать о произошедшем.

«Пожалуйста, опишите мне инцидент», – говорит он, усаживаясь в кресло, готовый внимательно ее выслушать.

Милева рассказывает. Уже некоторое время у нее складывается впечатление, что, когда Тэтэ сильно возбужден, он не может себя контролировать и становится агрессивным. Она больше не способна физически его сдерживать, особенно с тех пор, как живет с ним одна. Когда он был младше, она брала его за руки и усаживала на диван. Потом что-нибудь говорила, что угодно, успокаивающим голосом, чтобы отвлечь его от мыслей. Рассказывала о каком-нибудь событии из детства. Или обещала отправиться в воскресенье в горы, кататься на лодке по озеру, как раньше. Тэтэ любит парусный спорт. Когда он был маленьким, отец сажал его в парусную лодку, и они плыли вдоль берега озера, потому что Альберт тогда еще не умел плавать. Как только мальчик немного успокаивался, она пела колыбельные. Ее объятия и голос обычно его усыпляли. Такие приступы были изнурительными. Теперь у Милевы больше нет сил. Тэтэ высокий и сильный молодой человек. Когда Ганс Альберт еще жил с ними и у Тэтэ случался приступ, старший брат обхватывал его со спины за талию и держал так некоторое время, пока приступ не проходил. Милеве же надо было отойти в сторону или, если удастся, запереть его в комнате и слушать, как он прыгает на кровати, колотит кулаками в дверь, кричит… Она уже усвоила, что бесполезно искать причину, спровоцировать его может все, что угодно – любой звук, движение или слово.

В кабинете тихо. Слышно только тиканье настенных часов. Милева пытается вспомнить подробности последнего приступа, хотя на самом деле ей этого не хочется. Она смотрит на портрет маслом, висящий на стене. Пытается сосредоточиться. Это событие потрясло ее сильнее, чем предыдущие, не столько из-за физического нападения, сколько потому, что она осознала последствия. Думает только о том, как у нее отнимут ее мальчика, единственную причину ее существования. На этот раз они определенно задержат его надолго. Может быть, навсегда? Она, как и доктор Майер, серьезна.

«Значит, он был в хорошем настроении?» – спрашивает он.

«Да. За весь день не произошло ничего необычного. Мы никуда не выходили и не принимали гостей. Единственное, что случилось, – мы получили письмо от моего мужа. Когда я его открыла, то увидела, что он пишет о каких-то финансовых делах, поэтому не стала читать его вслух, как обычно. Но сын тоже хотел прочитать письмо. "Позже", – сказала я и убрала письмо в ящик стола. Сначала он успокоился. Я подумала, он забыл о письме, но он стал кричать, чтобы я его дала, немедленно. "Этот человек, – кричал он в бешенстве, – этот мой отец! Ненавижу, ненавижу, ненавижу! И тебя тоже ненавижу. Почему ты позволяешь ему вмешиваться в нашу жизнь?"

Он все еще казался мне разумным, подобные вспышки гнева случались и раньше. "Успокойся, Тэтэ, пожалуйста. Хорошо, он больше не будет нам писать, не будет. Обещаю!" Он встал и угрожающе навис надо мной. "Обещаешь? Ты смеешь мне что-то обещать, отвратительная лгунья?! Ты не моя мать, я хочу свою мать, свою настоящую мать!" – вдруг закричал он. Я заметила, как он менялся физически, как лицо искажалось, превращаясь в маску, и мой Тэтэ становился тем, кого я не узнаю, превращался в незнакомого взрослого мужчину, страшно агрессивного.

"Лгунья! – заорал он, бросился ко мне, схватил за шею и сдавил. – Перестань мне наконец лгать, ты, грязная сука!"

Соседи услышали его крики и вызвали полицию. Дверь квартиры была не заперта.

Больше я ничего не помню».

«Неужели я действительно должна все ему рассказывать?

На самом деле то, что я ему не говорю, важнее того, что я ему говорю, – думает Милева. – Делает ли замалчивание меня лгуньей? В каком-то смысле да. Тэтэ прав. Я обычная лгунья». Она не перечислила доктору все ругательства и оскорбления, которыми он ее осыпал, их было больше, и они были хуже, чем она осмеливалась признать или повторить. Он сказал ей, что она не его мать. Но она была не кем иным, как матерью Тэтэ, в чем ее и упрекал Ганс Альберт! Она знала, что не следует воспринимать слова Тэтэ всерьез, что лучше ими пренебречь. Это произносит не он, а больной человек внутри него – сколько раз ей об этом говорили. Но это не могло ее утешить, по крайней мере пока она сидела напротив доктора Майера.

Она хотела бы рассказать ему, что весь путь до Бургхёльцли – от беспокойства из-за поведения Тэтэ до осознания симптомов, от неверия до принятия болезни – прошла в одиночку.

И одиночество в боли настолько ужасно, что она так и не смогла к нему привыкнуть.

У нее двое сыновей. По отношению к одному из них она совершила ужасную несправедливость. Она пренебрегала им. С тех пор как они вернулись из Берлина, она уделяла Гансу Альберту все меньше и меньше внимания. Но и он был еще маленьким, и ему тоже требовалась мать. Иногда она сама себя оправдывала, полагая, что нужна ему меньше, чем Тэтэ. Он был очень самостоятельным, и Милева предоставляла его самому себе. Лишь со временем она осознала, что больше беспокоится о младшем сыне из-за сильного страха, что с ним что-то не так.

Эта разница в отношении к сыновьям появилась давно, и Милева была убеждена, что сама в этом виновата.

Она чувствовала, что Ганс Альберт, особенно после Берлина, с каждым днем все больше отдаляется. Даже то, что она называла его по имени, а Эдуарда детским прозвищем, было ошибкой. Когда Ганс Альберт был маленьким, его называли Аду. Позже ей становилось все труднее произнести его детское имя. Он так рано стал серьезным! И Альберту, и ей казалось, что Ганс Альберт более выносливый, более крепкий, но и он взрослел не без последствий и глубоких шрамов.

И Ганс Альберт остался один на один со своей обидой и гневом на отца. Не хотел ни писать ему, ни отвечать на его письма. А когда все-таки писал, его послания были резкими и обвиняющими. Альберт жаловался Милеве на дерзость старшего сына и постоянно подозревал, что она настраивает детей против него. Предупреждал, чтобы она не читала его письма мальчикам и не очерняла отца. Согласившись на его дополнительные условия, понимая, что у нее фактически нет выбора, Милева придерживалась договоренности. Она позволила Гансу Альберту оставаться в стороне, полагая, что так ему легче. Однако правда в том, что у нее не было сил заниматься обоими. Ей приходилось иметь дело со слабеньким и болезненным Тэтэ. Так было и у родителей в Нови-Саде. Ее мать Мария больше заботилась о Зорке, чем о ней. Не только потому, что Зорка младше, – мать чувствовала, что из двоих детей та слабее.

«Я виновата и в его женитьбе на Фриде Кнехт»[53], – считает Милева.

Фриду, подругу из Лейпцига, в их дом ввела она. Когда та гостила у них в Цюрихе, Милева не видела ничего плохого в том, что Ганс Альберт и Фрида, которая была на десять лет старше, вдвоем сидят за фортепиано; Фрида играла превосходно. Более того, Милева получала удовольствие от их гармоничного музицирования. Фрида восхищалась мальчиками, часто говорила Милеве, какие они умные и хорошо воспитанные. «И красивые», – добавляла она с улыбкой. Но Милева не обращала внимания на комплименты, которые только позже показались ей двусмысленными. Она не воспринимала своих сыновей как мужчин. Для нее они были мальчиками. Когда Фрида однажды сказала: «Не называй Ганса Альберта мальчиком, он взрослый мужчина», Милева ответила, что ему всего двадцать. А потом, вспоминает она, задумалась. Фрида была права, в двадцать лет он уже не был мальчиком. Высокий, с густыми темными волосами и отцовскими чертами лица. Серьезное выражение лица делало его еще старше. Может быть, это имела в виду Фрида? Может быть, это ее привлекло?

Но чем его самого привлекла Фрида? Она была намного старше его и ростом едва достигала 130 сантиметров. Издалека выглядела как ребенок. Ничто в ее внешности не было привлекательным – ни лицо, ни глаза, ни волосы. «Если бы пришлось описать ее внешность одним словом, то я сказала бы – обычная». Настолько заурядная, что любой бы прошел мимо, не заметив, если бы не бросающийся в глаза низкий рост. Когда они познакомились, ее привлекли жизнерадостность и решительность Фриды. Милеву воодушевила ее смелость высказывать свое мнение громко и при любой возможности, несмотря на карликовый рост. Фрида свой недостаток игнорировала. Милева же никогда не забывала о своем.

Видел ли в ней Ганс Альберт вторую мать? Дал ли он понять Милеве таким способом, что она пренебрегала им? Или он был просто неопытен и наивен в отношениях с женщинами, как думал Альберт? Когда Ганс Альберт решил жениться на Фриде, Альберт в гневе и отчаянии обвинил в этом Милеву. «Если бы ты позволила ему учиться в Мюнхене, как он этого хотел, жить с другими студентами, а не рядом с тобой в доме, этого бы не случилось, – упрекнул он ее. – Ты держала мальчиков около себя, не давала им дышать! Это мужчины, их нельзя слишком сильно привязывать к себе, как, по-твоему, они станут самостоятельными?! Ты эгоистка и всегда была такой».

Альберт так говорил исходя из личного опыта. Если бы он в шестнадцать лет не уехал из дома в Ульме, не сбежал, так сказать, учиться в Арау, чтобы там закончить гимназию, как знать, отпустила бы его Паулина от себя? Она никогда не оставляла его в покое, требуя послушания, даже когда он уже стал взрослым. Он защищался от матери пренебрежением и иронией. Но в одном все-таки мать победила: он бросил Милеву и женился на еврейке Эльзе. Это была личная заслуга Паулины.

Милева и сама время от времени задавалась вопросом, не слишком ли опекает сыновей. Думала ли она об их благополучии или лишь заботилась о себе, в чем и упрекал ее Альберт? Если она действительно думала о них, тогда, как он говорит, надо было разрешить им уехать из дома раньше. Хотя бы Гансу Альберту, а может быть, и Тэтэ, хотя тот был болезненным. Ей следовало отдать его в интернат, она и сама там училась, и для нее это была прекрасная пора крепкой дружбы. Ганс Альберт был застенчив в общении с девушками, что Альберта особенно раздражало. «Ты должна дать ему возможность общаться со сверстниками, знакомиться с женщинами», – предупреждал он Милеву. «Его интересует только учеба. Он учится день и ночь. А если не занимается, то играет на фортепиано. Откуда у него время на девушек?» – защищалась она. Правда и то, что она постоянно упрекала Альберта в отсутствии интереса к воспитанию сыновей, но, когда он хотел участвовать в принятии решений, вставала между ним и мальчиками. Словно ей всегда, постоянно приходилось защищать их от всего мира, даже от отца. Даже когда отец был прав.

Узнав об отношениях с Фридой, Альберт поначалу не беспокоился. Он считал, что старшему сыну будет полезно наконец «набраться опыта». «Это временно, не волнуйся», – уверял он Милеву, а возможно, и себя.

Сразу после окончания университета Ганс Альберт начал искать работу. Он получил ее в Дортмунде и сразу же пригласил Фриду к себе. Тогда Альберт понял, что их отношения серьезны, и это не давало ему покоя. «Эта женщина его поймала! Ее больше никто не хотел! – бушевал он. – С его стороны безответственно производить на свет таких детей!» Низкий рост Фриды беспокоил его настолько, что он даже обратился к экспертам с просьбой высказать мнение о вероятности рождения в таком браке детей-карликов. «Мы не даем советов относительно потомства», – был их ответ. В своей обычной бестактной манере он без обиняков сообщил об этом Гансу Альберту. Он был уверен, что избавит их обоих от страданий. Кто захочет иметь детей-карликов? Альберт даже смирился бы с их браком, при условии, что у них не будет детей. Но добился он лишь того, что Ганс Альберт становился все более холодным и отчужденным.

«Он катится в пропасть», – писал Альберт Милеве, словно она могла что-то изменить. Ей пришлось признаться себе, что и она против этого брака. Страх за сына объединил их с Альбертом. Но в разгар драмы Милева спрашивала: а почему Альберт отреагировал так истерично? Может быть, он видит во Фриде ее, женщину с физическим недостатком, инвалида, который своему мужу принесет только несчастья?

Из-за Фриды ее мучила совесть. Как это возможно, что женщина, которой она вчера восхищалась, потому что та смело живет со своим недостатком – как она ненавидит это слово! – вдруг становится отвратительной? Неужели у нее не хватило сострадания поставить себя на ее место и представить, каково это – жить в квартире, не имея возможности смотреть в окно? Каково это – встречаться с людьми, когда постоянно приходится поднимать голову и смотреть вверх? Никогда не можешь посмотреть им прямо в глаза, если они не сидят. Когда всё тебе не по росту: столы слишком высокие, на стул садишься с усилием, в магазине едва можешь дотянуться до прилавка…

Она вспомнила, что почувствовала тем вечером в гимназии, когда один-единственный раз пошла на танцы, а ее никто не пригласил. Ей бы следовало знать, что ни один молодой человек не осмелится танцевать с ней. Уже девочкой она чувствовала себя исключенной из общества, менее ценной. Ловила презрительные взгляды, переживала от любезной снисходительности, слышала язвительные замечания, которыми шепотом обменивались у нее за спиной. Она рассказала Фриде, как дети нарочно хромали, идя за ней, дразня и подражая ее походке. По сей день, когда она приезжает в Нови-Сад, на вокзале всегда найдется какой-нибудь бездельник, который найдет развлечение в том, чтобы передразнивать ее походку. Разговаривала с Фридой о том, как интересно, что люди приравнивают физический недостаток к психическому. «Они относятся к инвалидам как к умственно отсталым», – сказала Фрида. Именно такое примитивное восприятие больше всего возмущало отца Милевы. Это стало одной из причин, по которым он поддержал ее желание получить образование и жить вдали от дома. Отец, видите ли, полагал, что в цивилизованной Швейцарии люди более приличны и умеют сдерживать свои низменные порывы. Они обе с этим согласились.

Она вспомнила этот разговор и не смогла не устыдиться самой себя. Какое моральное право имеет хромоножка издеваться над женщиной карликового роста? Чем она лучше? Насколько высокомерной надо быть, чтобы судить о человеке по его росту? «Страх за сына не может быть оправданием подобного предрассудка», – написала она в письме Альберту. Но Альберт немного успокоился лишь тогда, когда после свадьбы Ганс Альберт приехал в Берлин, чтобы познакомить его с Фридой. Типично для него: в письме Милеве сплошные восторги по поводу невестки. «Если бы ты знала, какая она симпатичная и рассудительная», – писал он ей, забыв, что Фрида ее подруга и она хорошо ее знает. И ни слова о росте.

Совсем недавно они оба были в панике, когда узнали, что Фрида ждет ребенка. Родит ли она карлика? Когда на свет появился сын, Милева отправилась к ним в гости, чтобы увидеть маленького Бернхарда. Мальчик совершенно нормального для своего возраста роста и веса, у него красивые глазки, он хорошо кушает и часто улыбается. «Выглядит довольным», – сообщила она Альберту.

Надо рассказать доктору Майеру о Фриде, чтобы он знал, как развод повлиял и на старшего сына. И как преданность Милевы младшему сыну, даже несмотря на то, что причиной была его болезнь, лишила Ганса Альберта материнского внимания. Наконец, для полноты картины необходимо рассмотреть влияние развода на их жизнь. Но единственное, о чем она не хочет говорить, – это развод. Какую бы тень это бросило на отца ее сыновей и его репутацию как ученого? И другие пары разводятся, но дети из-за этого не становятся психически больными. Она не думает, что Эдуарду поможет, если она будет с врачом обсуждать ответственность его отца. Она снова вспоминает слова Тэтэ об отце и цитирует их врачу:

Прекрасно иметь превосходящего тебя отца, но иногда трудно. Чувствуешь себя таким незначительным*.

Доктор Майер одобрительно кивает.

«Как родители мы придерживались совершенно разных подходов, – говорит ему Милева. – Я была счастлива, что Эдуард пытается быть творческой личностью. И все, что казалось нормальным, позитивным, я поддерживала. Боялась, что другая, агрессивная сторона может взять верх. Для отца Эдуарда болезнь его была абстрактной. У него не было возможности увидеть, как настроение сына может меняться несколько раз за день. Как легко и без всякой видимой причины спокойный, приличный мальчик становится неприятным и опасным. В отличие от Альберта, я была убеждена, что больного ребенка следует оберегать и что мне приходится защищать его, иногда физически, от него самого. Но Альберт увидел во мне обе причины болезни Тэтэ: ту, которую он унаследовал от моей семьи, и другую, связанную с воспитанием и чрезмерной материнской опекой. В любом случае бо́льшую часть ответственности несла я, поскольку он жил со мной. Прошло много времени, может быть, слишком много, прежде чем я действительно поняла, что говорил мне доктор Блейлер: маниакальные эпизоды и эксцентричное поведение, как и эмоциональное безразличие и погружение в себя, – это симптомы одного и того же заболевания. Именно резкий переход от одной крайности к другой, как у Тэтэ, характерен для шизофрении. Однако я никогда не спрашивала доктора о возможном влиянии воспитания на болезнь. Или о влиянии травмы, такой как развод, и я не сказала ему, что, по моему мнению, это не могло пройти без последствий для Эдуарда».

«Не беспокойтесь об этом, госпожа Эйнштейн. Вам не следует винить себя, и это не поможет ему. Нам необходимо заняться лечением», – говорит доктор Майер.

«Да, теперь вам придется этим заняться», – думает Милева. Будь она другим человеком, вполне вероятно, и сыновей воспитала бы иначе. Если бы сама не страдала нервным расстройством, которое сейчас модно называть депрессией, разве сидела бы она сейчас в его кабинете? Она знала об этом и старалась чаще отправлять мальчиков к отцу, но у него редко находилось для них время. Она отпускала их на летний отдых с друзьями, хотя сама боялась оставаться одна. Или сама куда-нибудь уезжала. Не выносила пустую квартиру. Отсутствие сыновей она воспринимала как физический недостаток. Они оба, особенно Тэтэ, были ее частью. Ее продолжением. Хуже того, они были единственной ее связью с жизнью. Как она могла позволить им уйти от нее?

Однажды она признается Альберту, что он был прав.

«Я была эгоистична, – скажет она. – Я не могла позволить им уйти из-за себя. Это стало бы равносильно самоубийству. Несколько раз я оказывалась на грани. Быть одной для меня означало остаться наедине со своим состоянием, со своей болезнью. Я не обвиняю тебя, но есть в этом и твоя доля ответственности. Речь не идет о том, чтобы причинить себе вред, я не выбросилась бы из окна и не повесилась. И дело не в страхе смерти, который так или иначе живет в каждом из нас. Смерть, случайная смерть в моем случае стала бы освобождением. Самоубийство было исключено из-за детей. Видишь, так дети поддерживали во мне жизнь: пока я чувствовала ответственность за них, я должна была оставаться в живых.

Вообще-то, все это я должна была рассказать врачам, Майеру или Фрейду, если бы у меня была такая возможность, и уж наверняка тому, кто занимается психикой.

Сказали бы психиатры, что это означает: я подсознательно делала мальчиков зависимыми от себя, чтобы выжить самой? Возможно. Я не отрицаю, что моя психика манипулировала моим же поведением по отношению к ним. Большей проблемой для меня были темные эмоции, которые мной овладевали, непреодолимая безнадежность и печаль. Все это время я и сама была на грани жизни и едва могла это скрывать. По нескольку дней не вставала с постели. Не умывалась, не причесывалась и не переодевалась. Лежала и все глубже погружалась в отчаяние. Знаешь ли ты, каково это, когда твоя жизнь не имеет смысла? Дети не лечат, они только облегчают это чувство. А что, если я больна сильнее, чем наш сын?»

Здесь она из-за Тэтэ, это он страдает. У нее нет права страдать, не сейчас. Может быть, кризис спровоцировала его последняя встреча с отцом? Перед отъездом в Америку Альберт приехал попрощаться. «Мица, я покидаю Берлин. Ты знаешь, что с тех пор, как Гитлер пришел к власти, я стал врагом государства. Как из-за моей миротворческой деятельности и длинного языка, так и из-за того, что я еврей. Парадоксально, но я всю жизнь избегал заявлять о себе таким образом, а теперь именно это определяет мою судьбу. Угрозы и нападки в мой адрес уже не просто в газетах, они стали реальностью. Зачем ждать, пока какой-нибудь идиот на улице меня ударит по голове или меня арестуют? Нет, мы с Эльзой уезжаем, а Илза и Марго присоединятся к нам позже. Я думал взять Тэтэ с собой. Однако врачи, с которыми я советовался, возражают, они говорят, что поездка и смена обстановки ухудшат его состояние. К тому же в Цюрихе вы в безопасности».

Тэтэ понял, что отец намерен переехать на другой континент, но как он это воспринял? Встревожила ли его мысль, что он не будет видеться с отцом? Может быть, ему казалось, что они больше никогда не увидятся? Что отъезд отца будет равносилен его смерти?

В тот весенний день визит Альберта и обед прошли мирно, как много лет назад, когда они были семьей. Все трое с удовольствием отведали жареного гуся, а Милеве даже удалось раздобыть клубнику, любимые ягоды Альберта. «Значит, ты помнишь, что я люблю клубнику», – удивился он. Милева покраснела. «Как я могла забыть, Альберт? Я приготовила тебе и шоколадный торт». Она заметила, что его это тронуло. Затем Альберт и Тэтэ играли Моцарта. Исполнение звучало гармонично, как будто они музицировали вместе каждый день. Альберт был доволен и похвалил Тэтэ. Только когда он уходил, Тэтэ расстроился. «Отец, неужели я больше вас не увижу?» – спросил он. «Не преувеличивай, Эдуард, конечно, увидишь, – серьезно ответил он. – Пусть только утихнет эта гитлеровская истерия. Я буду приезжать в Европу, моя работа требует частых поездок. Существуют регулярные теплоходные линии, а также можно летать на самолете. Представь себе, за один день! Разве это не фантастика?»

Тэтэ был в восторге от этих слов, и они расстались без поцелуев, пожав руки и похлопав друг друга по плечу. Как настоящие мужчины.

Ее он крепко обнял и расцеловал. «Увижу ли я его когда-нибудь снова?» – подумала Милева и содрогнулась от этой мысли. Когда она закрывала дверь, у нее возникло предчувствие, что она видит его в последний раз.

Доктор Майер наконец встает и начинает ходить по кабинету. В словах Милевы что-то явно его встревожило, хотя он, вероятно, замечает, что она сдержанна в описании самого инцидента. «На этот раз ситуация иная, – говорит он. – До сих пор его нападения вам не угрожали. Я имею в виду, что он еще никогда не бывал настолько агрессивен. Нам придется держать его под наблюдением. Боюсь, это займет некоторое время, понимаете? Трудно предсказать сколько. Вы знаете, что мы не поддерживаем длительное пребывание в санатории. Но когда речь идет об очень агрессивном пациенте, иногда это необходимо. Надеюсь, вы не против?»

Вот, сейчас он говорит и о ней, об опасности для нее. Нет, Милева не против. Она больше не знает, что с ним делать дома. Она начала его бояться. Конечно, она не может признаться в этом врачу, потому что тогда возникнет опасность, что Тэтэ вообще не отпустят. А Милева, несмотря на все случившееся, отчаянно хочет, чтобы он был рядом с ней.

«Вы иногда боитесь Эдуарда? Ответьте мне честно, это важно. Я знаю, что вы думаете о последствиях для него, но вы должны подумать и о себе».

Он понял. Прочитал ее мысли. Опытному врачу это, конечно, несложно. Милева слегка кивает. Она предает сына. Снова и снова. Вот что она чувствует каждый раз, когда отправляет его в клинику. Как будто все зависело от нее, как будто она довела его до того состояния, в котором он сейчас. Она так и говорит доктору.

Доктор Майер смотрит, как ей кажется, с некоторой жалостью. «Вы не думаете, что берете на себя слишком большую ответственность за его болезнь? Госпожа Эйнштейн, не все зависит от вас. На что-то влияют и другие люди, обстоятельства, внешняя среда, наследственность, как вы полагаете?»

Доктор, конечно же, имеет в виду Зорку, он знает о ее случае, потому что она находилась в Бургхёльцли в 1917 и 1918 годах.

Все-таки она признаёт, что боится, и это ей кажется освобождением. Чувствует, как слезы текут по щекам. Она устала. Напряжение спадает. Ей неловко плакать в его присутствии, но она знает, что доктор Майер к этому привык. Пациенты плачут. Плачут их матери… может быть, даже некоторые отцы. «А заплакал бы сейчас Альберт?» – спрашивает она себя. В этот момент она не может не думать о нем. Милева никогда не перестаёт гадать, что бы он сделал или сказал. Разумеется, она регулярно сообщала в письмах о состоянии Тэтэ и даже звонила, когда у него появился телефон. Но решения он всегда оставляет за ней. «Ты лучше знаешь, – говорит он, – потому что живешь с ним». И повторяет, что полностью ей доверяет.

«Может быть, даже слишком доверяешь, дорогой Альберт».

Милева знает, что это его линия наименьшего сопротивления, и это ее огорчает. Это не помогает ни сыну, ни ей. Однако, ожидая, пока врач завершит все формальности, связанные с госпитализацией, она подозревает, что слишком строга к Альберту как к отцу. Насколько отец, который не живет со своими детьми, может влиять на их воспитание? Она помнит: когда мальчики были маленькими, он сажал Аду на плечи, а Тэтэ в коляску и гулял с ними в парке, вызывая изумление прохожих. С Гансом Альбертом они пускали на озере кораблики и играли в мяч, что в то время было не принято. Такое поведение для взрослых мужчин считалось легкомысленным. На него показывали пальцем. К счастью, он этого не замечал. Может быть, они выросли бы другими, если бы он больше общался с сыновьями, больше занимался ими, они бы чаще гостили у него в Берлине… Почему она не обратилась к нему за советом, когда заметила, что Тэтэ нравится кузина Хелены Стана? Тэтэ исполнилось шестнадцать лет, Стана была немного старше, училась в Белграде. Возвращаясь из Парижа, она гостила у них неделю. Тэтэ явно изменился. Был веселым и обаятельным. Сочинял стихи, посвященные Стане, показывал ей свои любимые книги. Всякий раз, когда ему хотелось кого-то расположить к себе, Тэтэ играл на фортепиано. Когда он захотел, чтобы они сыграли вместе, Стана ему отказала. Мило ответила, что она не умеет играть так хорошо, что не хочет опозориться; Милева заметила, что Тэтэ трудно смириться с отказом. В нем было что-то ребяческое. Если он решил, что Стана с ним сыграет, значит, так оно и должно быть. Она ему отказала, как отказала бы упрямому, неразумному ребенку. И была права. Но он не мог этого вынести, он умолял, стоял перед ней на коленях, пока она не рассмеялась и не сыграла с ним несколько тактов.

Поначалу ей казалось, что его поведение по отношению к Стане нормально, потому что он был явно немного в нее влюблен. Она даже слегка ревновала, потому что в те дни Стана оказалась центром его внимания. Он все время старался быть в ее обществе. Но однажды утром она застала его стоящим перед дверью ее спальни. Дверь была слегка приоткрыта. Стана, очевидно, еще спала. Когда Милева появилась в коридоре, он нисколько не смутился. Подошел к ней и прошептал: «Мама, она такая красивая». Она усмехнулась и погладила его. «Но ты не должен заглядывать в ее комнату. Она рассердится, если узнает».

Он сел у окна, все еще завороженный сценой. Стана была хорошенькой современной девушкой с короткой стрижкой. Днем он показывал ей город. Каждый вечер они ходили в ближайшую пивную, где собирались студенты. Глядя на его лицо, освещенное нежным светом, Милева жалела сына. Девушка уедет. Для нее знакомство с Тэтэ не означает ничего, кроме поверхностной дружбы. Вероятно, она и не замечает, как он старается, или считает это забавным. Милева с болью сознаёт, что каждый ее взгляд и случайное прикосновение он переживает серьезно.

Тэтэ знал (Милева его к этому приучила), что мама воспринимает его самого и его поведение серьезно. «Он отлично играет на фортепиано, не так ли?» – хвалила она его перед гостями. «Разве эти стихи не прекрасны?» – спрашивала она у застигнутого врасплох посетителя. «Какое у него богатое воображение! Он необычайно одарен, не правда ли?» И теперь персона, внимание которой он хочет привлечь, не воспринимает его всерьез. Недостаточно им восхищается. «Как он переживет ее отъезд?» – задумывалась Милева, предчувствуя неприятности. Припоминает она и студентку, которая снимала комнату. Милева сдавала комнату Ганса Альберта молодежи, чтобы у Тэтэ была компания. Ей казалось, что эта студентка с физического факультета немного влюблена в Тэтэ. Он не показывал, что она ему интересна, но вечерами с удовольствием ходил с ней куда-нибудь выпить или потанцевать. Однажды после возвращения с прогулки девушка рассказала ей, как один эпизод сильно разозлил Тэтэ. Когда кто-то из коллег разговорился с ней немного дольше, Тэтэ начал хамить. «Оставь девушку в покое, что ты пристаешь к ней со своей чепухой», – резко произнес он. Было очевидно, что он готов пустить в ход кулаки. Девушка сказала то, чего Милева потом не могла забыть: глаза Тэтэ потемнели, она увидела в них опасный блеск.

«Как хорошо она это описала, – подумала Милева. – Я и сама не смогла бы сказать лучше». Она точно знала, о чем говорит девушка. Когда он был совсем маленьким и сердился, взгляд его становился точно таким, каким-то мрачным. Потом он стал разбрасывать вещи и топать ногами. Часто бросался на нее со своими маленькими кулачками или вдруг начинал плакать без причины. Она успокаивала его объятиями и ласковыми словами. И позже он не изменился. По глазам она видела, что он возбужден. Сначала Тэтэ немного опускал голову и начинал быстро переводить взгляд слева направо. За этим следовал гневный взгляд, а потом из него выплескивалась яростная энергия, потребность кого-нибудь оскорбить или напасть физически.

Милева понимает, что снова подсчитывает свои ошибки, но иначе не может. Бросила Лизерль из-за Альберта. Пренебрегла одним сыном ради другого, а Альбертом – ради детей. И, наконец, пренебрегла собой.

Ей думается, что в ее повседневной жизни уже давно нет места ни физике, ни Альберту. Знает ли Альберт, каково это – признаться себе, что ребенок болен, изо дня в день видеть, как он мучается, как сходит с ума, как становится насильником? Альберт был избавлен от этого. Она – нет. В этом разница между ними.

«Мы расстались из-за детей, из-за Лизерль, Ганса Альберта и Тэтэ».

Она не знает, что поместить на другую чашу весов, кроме того, что она пыталась быть хорошей матерью и коллегой, хорошей женой и дочерью, но все сильнее слабела и болела. Только отъезд из Берлина показал ей, насколько она зависела от поддержки Альберта, несмотря на то что он не оказывал ей физической помощи. Пока они оставались вместе, она была сильной, поскольку знала, что не одна и не несет всей ответственности за их жизнь. После отъезда из Берлина, после окончательного разрыва с Альбертом, после болезни Тэтэ, которая ее подкосила, она едва выживает. Иногда днями не выходит из дома.

Надо ли и в этом признаться врачу?

«Уже давно надо было сознаться ему, что я тоже пациент. Зачем притворяться, что я психически здорова, что могу все выдержать? Почему не рассказать, что после того, как Альберт потребовал развода, я месяцами лежала в больнице, неподвижная, без диагноза? Почему я не решаюсь говорить о тоске, что давит на меня уже три десятилетия?»

Но эти вопросы она отложит до следующего визита в больницу. Сейчас она здесь из-за сына, чтобы госпитализировать его, помочь ему, если сможет. И помочь себе. Она больше не может жить в страхе, что Тэтэ причинит вред себе или кому-то другому и она не сможет ему помешать.

В последние годы ее жизнь вращалась почти исключительно вокруг Тэтэ. Так проходили ее дни и часы. Если день хороший, значит, он прошел мирно и обыкновенно. Тэтэ встал поздно, он всегда встает поздно. Если рано утром она застает его за столом, это нехороший знак. Они разговаривают, слушают радио. Читают, она готовит. Ходит за покупками, хотя и неохотно. Однажды, оставив его одного, на обратном пути она обнаружила перед домом полицию. Тэтэ скидывал стулья с балкона. Поднявшись в квартиру, она увидела, что его держат двое полицейских. Он вырывался и кричал. Она бросила сумку на пол и налетела на полицейских, нанося им удары кулаками. «Оставьте моего ребенка, отпустите его, разве вы не видите, как он страдает!» Один из них отреагировал резко: «Успокойтесь, госпожа Эйнштейн. Поймите раз и навсегда, что ваш Эдуард уже не ребенок!»

Другие люди не видят его так, как она, они не видят, что, хотя он высокий и сильный, он по-прежнему ребенок.

«Мама, ты ведь никогда меня не бросишь?» – иногда вдруг спрашивал он. Она вздрагивала. «Бросить» – это слово навсегда связано с Лизерль. «Нет, дорогой, мы всегда будем вместе», – отвечала она. Она не умела иначе успокоить его.

Когда они втроем еще жили вместе, Ганс Альберт бросал на нее укоризненный взгляд, слыша эти слова. «Зачем ты ему это говоришь?» – спрашивал он, когда они оба были маленькими. Почувствовал ли он, возможно даже раньше Милевы, что Тэтэ болен? Или, как и она, долгое время считал, что с братом все в порядке, просто иногда он ведет себя странно? Он ее свидетель, но и ее судья. Ей больно видеть, как в таких ситуациях на его лице появляется безразличное выражение. Заботится ли он о своем брате или махнул на него рукой, как и его отец? Когда именно он понял, что брат болен? Она долгое время была слепа, потому что находилась слишком близко к Тэтэ?

Все чаще Милева чувствует, что постоянно настороже. Она не только наблюдает за его поведением, внешним видом, речью, но и заходит в его комнату, заглядывает под кровать, осматривает одежду. Если он ее застает, то Милева оправдывается, что собирает грязное белье. Когда у него хорошее настроение, он смеется: «Я сам умею убирать белье». Милева даже не знает, что именно ищет. Знаки, она ищет знаки, но проблема в том, что ими может быть что угодно. Хлебные корки и гнилые яблоки в постели. «Дело не в неряшливости, – пишет она Альберту, – думаю, я могу отличить неряшливость от нервного расстройства».

«Тэтэ объясняет мне, что кормит животных, которые приходят к нему ночью. Иногда мне кажется, что он шутит, потому что говорит это с улыбкой, но в то же время с полной убежденностью. Когда такое говорит десятилетний ребенок, ему еще веришь. Но юноша двадцати лет? Знаю, что "расстройство" – это серьезное слово, но теперь оно записано в его больничной карте.

В самом деле, как я могу кому-то объяснить то ощущение глубоко в желудке, когда Тэтэ прикладывает палец к губам и говорит мне: "Тише, мама, а то ты их напугаешь. Вон они в углу, видишь? Они сбились в кучу, потому что боятся наших голосов". Единственное, что меня утешает, что это случается нечасто, но что, господи помилуй, означает "часто" в его случае?»

Иногда она превращается в охотника на слова и жесты, на перепады настроения. Научилась заранее распознавать признаки бури: беспокойство сначала проявляется в глазах и быстрой речи, а уже потом в движениях. Когда он начинает хлопать дверями и ломать вещи, уже поздно. Ее слова больше не доходят до него, ее появление только усиливает его гнев. Но Тэтэ все-таки знает, что она единственная, кто остается рядом с ним, единственная, на кого он всегда может срываться, и она его не оставит. Даже когда нападения становятся более частыми и жестокими, когда он кричит, выходит на балкон, швыряется вещами, пока не приедет полиция.

«Тэтэ, я твой полицейский и твой санитар», – с горечью думает она.

Доктор Майер снова садится и пишет. Вероятно, она сможет навестить Тэтэ через несколько дней, но пока надо постараться успокоиться, ей понадобятся силы. «Я не могу его оставить», – говорит она печальным голосом, который заставляет доктора Майера поднять голову и задержать на ней взгляд.

Он знает, что только Тэтэ держит ее в живых.

«Он нуждается во мне. Могу ли я остаться с ним?» – шепчет Милева.

«Разумеется, вы ему нужны. Но сейчас вы не покидаете его, госпожа Эйнштейн, вы просто оставите его нам. Вот рецепт настойки, принимайте ее три раза в день хотя бы неделю. Как вы сможете помочь Эдуарду, если не поможете себе?»

Милева прощается и уходит. Массивные входные двери клиники Бургхёльцли закрываются за ней. Идя по парку, она смотрит на окна, но знает, что Тэтэ не может ее видеть. «Он уже, наверное, спит», – успокаивает она себя. Теперь за ней закрывается и железная калитка ограды.

Дорога от больницы ведет вниз по склону холма. Она идет с трудом. Она одна, ей не на кого опереться, нет никого, кто бы взял ее под руку и поддержал. Но все равно она не хочет ехать на такси. Эта дорога ей хорошо знакома, и она будет ездить по ней каждый день, навещать Тэтэ. «Я буду держаться за палку», – подумала она. Да, вот так, отныне она будет опираться на палку, от которой так долго отказывалась. «Я буду крепко держаться за нее. Пришло время. Я должна выдержать. Я все еще нужна Тэтэ.

Альберт, я так одинока».

По дороге домой она вспоминает сцену в больнице. Выходя из кабинета главного врача, Тэтэ обернулся в дверях и спросил: «Почему ты меня бросаешь, мама?» Ей показалось, что его устами заговорила Лизерль. Милева содрогнулась.