Милева открывает глаза. Должно быть, она задремала. В купе по-прежнему тихо. Дети устали, Бессо тоже. У нее болят суставы и бедро, она едва сумела сесть в поезд. Сейчас она, по крайней мере, спокойна – печальна, но спокойна. В отличие от Берлина, в Цюрихе она будет хотя бы в знакомом городе, в окружении друзей.

Она вынуждена признаться себе, что ее положение весьма неблагоприятное, хотя она сама решилась на это. Милева возвращается в Цюрих с двумя детьми, но не в квартиру, а в пансион поблизости от железнодорожного вокзала. Без работы и без денег, полностью зависимая от мужа, который только что ее проводил и, вероятно, едва смог дождаться, пока поезд скроется за горизонтом.

То, что произошло в Берлине, было не началом, а кульминацией ее проблем. Когда родилась Лизерль, их с Альбертом жизни словно двинулись в противоположных направлениях. Причиной стало решение сохранить первого ребенка, девочку. Это было их совместным решением, только Альберт был слишком юн и, по сути, не представлял себе, какие последствия оно влечет за собой. Они сидели в ее комнатке в мансарде пансиона. Он только что пришел, немного запыхавшись от подъема на четвертый этаж. «Уже поздно, Мица, давай закончим задание, завтра утром уже в восемь мне надо быть в лаборатории», – сказал он, доставая из сумки тетради и раскладывая их на столе. Она стояла и ждала, когда он закончит говорить. Наконец, он заметил на столе вазу с букетом свежих роз. Она купила их на ближайшем рынке, потому что они напомнили ей сад в Каче. «Мы что-то празднуем?» «Не знаю, Альберт, будет видно», – сказала она, многозначительно улыбаясь. Он был явно смущен таким загадочным поведением и уже собирался отпустить в ее адрес одну из своих шуточек. Она прижала палец к его губам, а затем взяла его руку и положила себе на живот. Она помнит изумление на его лице. Ему потребовалось мгновение, чтобы понять, а потом он нежно прижал к себе Милеву, словно боясь, что даже легкое прикосновение ей повредит.

«Я помню, как спокойно чувствовала себя в его объятиях. Словно со мной никогда больше не может произойти ничего плохого. Его присутствие оберегало меня от страхов и одиночества. Альберт был моим волшебным щитом от мира. В тот момент я поверила, что мы неразлучны, что нам достаточно друг друга и что так останется навсегда».

В купе темно, слышен только стук колес. Лунный свет время от времени освещает лица спящих, бледные, словно из иного мира. Милева задумчиво гладит бархатное сиденье, как будто хочет убедиться, что она действительно в поезде, с мальчиками.

Она чувствует, что все еще не совсем здесь, что парит где-то между сыновьями и Альбертом. Будет ли она и в будущем чувствовать себя такой разделенной?

Не стоит возлагать всю вину за расставание на него. Изменился не только Альберт, она тоже изменилась, возможно, даже больше, чем он. Дело не только в том, что она постарела и едва узнает себя в зеркале, но и в том, что уже долгое время страдает от приступов тревоги и ей становится все хуже. Последние десять лет, а точнее после смерти Лизерль, она чувствует, что едва жива. Что ее никто не слышит. Что Альберту до нее нет дела.

Думает ли он когда-нибудь о Лизерль? Когда она родилась, ему было всего двадцать два года, но служит ли это оправданием всего, что произошло позже? Задавался ли он вопросом, каково было Милеве, когда ранней осенью 1902 года она возвращалась в Цюрих без ребенка? Лизерль уже различала лица вокруг. «Альберт, она на тебя похожа. И улыбается как ты», – сказала Милева, когда он встретил ее на вокзале. «Не волнуйся, скоро мы заберем ее, как только я получу работу. А пока мы должны хранить тайну. Ты и сама знаешь, сколько прошений я отправил своим профессорам и абсолютно всем знакомым. И сколько из них вообще не отозвались. Не хватало только им узнать, что у нас есть внебрачный ребенок! Кто из этих мещан тогда напишет мне рекомендательное письмо? Потерпи, мы поженимся, как только я получу работу, и тогда Лизерль будет с нами», – утешал он ее.

В тот осенний вечер улица пахла дождем. Альберт крепко держал ее за руку.

В полусне Милева видит себя стоящей перед зеркалом в своей комнате в Каче, той давней ранней осенью 1902 года, перед возвращением в Цюрих. В последние месяцы беременности ее тело было тяжелым, она едва передвигалась по дому и двору, хромая еще сильнее. Она не ходила в деревню, чтобы скрыть беременность от любопытных глаз. Но через восемь месяцев после родов живот полностью выровнялся и к ней вернулась легкость движений. Поэтому она осмелилась надеть прошлогоднюю летнюю юбку.

Юбка легко застегивается, и Милева поворачивается перед зеркалом. Да, эта шифоновая юбка с высокой талией хорошо на ней сидит, подчеркивает талию и грудь, которая как будто стала больше, чем до родов. Милева ее утягивает. Она завидует сестре, которая одевается как крестьянка. Но Зорку не заботят ни традиции, ни мода, все равно она избегает общения с незнакомыми людьми.

Милева поправляет кружевной воротник блузки. Слишком накрахмалена, надо сказать Юлке, чтобы добавляла меньше крахмала в последнюю воду для полоскания. Но мама любит, чтобы все было накрахмалено жестко – и одежда, и скатерти, и наволочки. И простыни, которые шуршат, словно бумажные, когда вечером ложишься между ними. Это ли тот самый дом, который она любит больше всего на свете, потому что в нем царит покой? Теперь она не уверена. Словно разрывается между Качем и Цюрихом, теперь чужая здесь, не способная вернуться в детство, сидеть на вершине деревянной башни и читать, быть в одиночестве, быть собой. Она больше не одна и не просто сама по себе. Изменил это Альберт, а теперь появилась и Лизерль.

Милева внимательно изучает свое отражение в зеркале. Невысокая, смуглая, с выразительными бровями и распущенными черными волосами, которые еще не скрепила шпильками на макушке. Сама себе кажется моложе, как будто с животом ушли и ее годы и ей теперь не двадцать шесть, а двадцать. «Скоро в дорогу, назад к Альберту, на учебу. Однако я выгляжу не хуже Хелены и Ружицы или Милены», – подумалось ей. Милева давно смирилась с тем, что она не красавица из модных журналов, не светская львица, как те швейцарские дамы, которые делают покупки в роскошных лавках в центре города. Но она выросла с убеждением, что для нее внешность не самое главное, а важнее то, что у нее внутри, – любовь к музыке, математике и безграничное любопытство. Отношения с Альбертом это только подтверждают. В Цюрихе его окружают красавицы, но только она из всех этих девушек поступила в Политехникум, как и он. Она уверена, что обладает достаточными знаниями и любознательностью, а еще аналитическими способностями, и это отличает ее от его приятельниц. Она заметила, что другие ее однокурсники считают ее интересной и прислушиваются к ее мнению.

Милева бросается на кровать, раскинув руки и ноги, как в детстве, когда они с сестрой Зоркой падали спиной на первый снег во дворе. Отпечатки тел оставались на снегу до тех пор, пока их не засыпа́ло белыми хлопьями с неба.

Милева знает, что зеркало не показывает всего, чем она, кроме интереса к науке и таланта к ней, отличается от подруг, с которыми жила в пансионе во время учебы. Поворот перед зеркалом, почти как в танце, получился довольно ловким, но это только потому, что у нее новые туфли. Отец заказал новые ортопедические туфли в Нови-Саде, у ее сапожника, мастера, который делает для нее обувь с детства. Как раз вчера вечером она получила этот подарок. «В дорогу, чтобы тебе было удобно». Возможно, так отец хочет показать, что поддерживает ее решение оставить девочку у них, что понимает, как ей тяжело. «Теперь ты можешь танцевать», – сказала Зорка, схватив ее за руку и закружив. Зорка тоже хромает, и сильнее, чем старшая сестра. Даже мать встала и взялась с ними за руки. Две ее девочки танцуют, какое зрелище! Когда Милева краем глаза взглянула на отца, ей показалось, что в его глазах блеснули слезы.

Потом она резко вырвалась из объятий и, прихрамывая, ушла в комнату. Нет, она никогда не будет такой, как другие. Никогда не будет танцевать, как ее подруги. Зачем она вообще пытается? Вот почему ей нужно вернуться в Цюрих. Учеба и получение диплома были для нее единственным выходом из сложившейся ситуации. Родители так заботились о ней, дали возможность окончить гимназию, отправили учиться в Швейцарию. «Случилось именно то, чего они больше всего боялись, – думает она, все еще лежа на кровати. – Я их опозорила. Вернулась беременной внебрачным ребенком. И без диплома».

Когда прошлым летом она приехала к родителям, то не сразу призналась в беременности, не нашла в себе смелости завести этот разговор, как только вернулась. Живот все еще можно было скрыть под свободным платьем. Когда она наконец сообщила отцу, что ждет ребенка, он сначала сел. Потом посмотрел на нее, словно не расслышал и ждет, что она повторит.

«Возможно ли это, Мица? Ты мне ничего не писала».

«Но, отец…» – заговорила она, однако он только поднял руку.

Она запомнила печаль в его голосе: словно кто-то только что сообщил, что его любимица умерла. Он долго не мог оправиться от потрясения.

«Ублюдок – так у нас называют незаконнорожденного ребенка. Наша Лизерль, мой дорогой Альберт, была обычным ублюдком. Как те новорожденные, которых матери ночью оставляют перед церковью. И это в богатом и почтенном доме Милоша Марича». Родители сделали все возможное, чтобы скрыть ее беременность. Они отправили Милеву и ребенка в имение, в Кач, куда никто из соседей и друзей не имел доступа. О ее состоянии знали только Юлка и слуги в имении, а Милош знал, как не дать расползтись слухам.

Решение оставить Лизерль после родов с родителями, которые отдадут ее на удочерение в хорошую и надежную семью, уже было принято. Она договорилась об этом с Альбертом, и даже если бы хотела что-то изменить, было слишком поздно. Отец уже нашел в соседнем селе семью, которая возьмет ребенка. Могла ли она воспротивиться решению отдать малышку на удочерение?

Милева уверена, что именно после этого решения между ней и Альбертом возник первый разлад. Она все-таки надеялась, что они справятся, когда Альберт найдет службу. И что отец не сразу предпримет все необходимые шаги для удочерения.

Лежа на своей старой девичьей кровати, она размышляет о возвращении в Цюрих без дочки. Как ее оставить? Мысль о том, что, уехав, она больше не увидит девочку, невыносима. Лучше всего повернуться на бок и уснуть. Она предпочла бы даже не шевелиться, не говоря уже об отъезде. И в то же время хочется убежать от всего. Поворачивается лицом к стене. В полусне ей кажется, что она в лодке. На берегу ее родители, Альберт, Зорка, друзья. Они ее не видят, их голоса ей не слышны. Она машет им и машет, а потом сникает. Понимает, что осталась с девочкой одна. Лодка уплывает в туман.

Она избегала говорить об этом с отцом. Что бы она ему сказала? «Отец, у меня не было сил, я не смогла забыть Лизерль. Я разрывалась между ней и Альбертом, между Нови-Садом и Цюрихом. Они оба нуждались во мне. Это было слишком для вашей любимицы».

Голос ребенка выводит ее из оцепенения. Она наблюдает за движениями девочки. Глаза Милевы полны слез. В свои восемь месяцев Лизерль уже узнает ее, улыбается ей и машет ручками, когда та приближается к ней. Девочка еще совсем маленькая, но уже знает, что Милева возьмет ее на руки, будет гулять с ней и петь, убаюкивая. Она не плакса и часами может лежать в колыбельке, даже когда не спит. Родители Милевы не разрешили ей оставить колыбельку в своей комнате. Отец настаивал на том, чтобы приемная семья забрала Лизерль сразу после родов, но Милеве удалось уговорить его оставить ребенка дома до ее возвращения в Цюрих. «Так тебе будет еще труднее расстаться с ней», – сказал отец. Она и сама это знала. Лизерль спит в комнате со служанкой, которая кормит ее грудью. Чтобы не привыкала к матери.

«Но я хочу вернуться за ней, я скоро вернусь, как только Альберт найдет какую-нибудь работу. Пожалуйста, не отдавай ее сразу из дома, подожди, пока я дам тебе знать, как продвигается поиск работы».

Отец с бескрайней печалью качает головой. Милева не уверена, из-за нее или из-за Лизерль. Он сомневается, что план Милевы осуществится?

Она надеялась, что Альберт найдет работу, пока она гостит у родителей. Тогда они бы сразу поженились, а потом зарегистрировались как родители ребенка. Принять это суровое решение – оставить дочь – помогала лишь надежда на то, что вскоре, как только они устроятся, она вернется за Лизерль. Надеялась, что решение родителей не окончательное и что Милош прислушается к ее просьбе. Отец и тем более мать знают, что она в отчаянии.

«Еще не все потеряно, моя малышка, мамочка скоро вернется за тобой», – ласково баюкает она Лизерль. Слово «мама» звучит для нее странно. Она до сих пор не привыкла к материнству.

Милева знает, что их с Альбертом внебрачный ребенок оказался для ее отца ударом, к которому он не был готов. Однако он не запретил ей вернуться в Швейцарию и не лишил ее материальной помощи, а дал второй шанс завершить высшее образование. В каком-то смысле она им гордилась; ее отец был прогрессивнее многих, в том числе родителей Альберта. Отец поддерживал Милеву с тех пор, как она встала на ноги, с момента, когда он понял, что его Мица – не такая девочка, как все, что ее ждет что-то другое, не муж и дети, как остальных. Такие девушки, как она, в их краях обычно оставались с родителями, заботились о них, присматривали за детьми братьев и сестер, занимались хозяйством и имением. Но увидев, как хорошо она учится, как стремится к знаниям, приносит отличные оценки, много читает и играет на фортепиано, он решил, что его дочь заслуживает получить высшее образование. Таких женщин было немного, но у Милевы были лучшие оценки по всем предметам, не только по математике, что облегчило ему принятие решения.

«С тех пор как я научилась ходить, отец знал, какая жизнь меня ждет здесь. Вот почему он отправил меня учиться в Цюрих, подальше от среды, где подобные женщины не представляют ценности. Хромоножке вроде меня не светило замужество, ее уделом было одиночество и привязанность к родителям. Единственный способ мне помочь – дать образование».

Она все еще неподвижно лежит на кровати. Когда она пошла в начальную школу в Руме, то впервые услышала слово «хромоножка». Ей было семь лет. Дети кричали ей вслед: «Мица-хромоножка!», а она убегала от них так быстро, как только могла, если ее быстрое прихрамывание вообще можно было назвать бегом. Она споткнулась и упала на пыльную дорогу. Первый удар ногой получила в спину. Потом на нее обрушился град пинков, дети выдирали ей волосы, рвали одежду и разбили в кровь губу. У большинства школьников не было обуви, поэтому удары не причиняли особой боли. Боль причиняли слова, ненависть, которой она не понимала. При них она не кричала и не плакала. Разрыдалась только дома, когда сняла платье с отпечатками грязных ног. Она знала только, что отличается от других детей своими высокими оценками. Сначала она думала, что дети бьют ее, потому что она учится лучше них. И только это страшное слово «хромоножка» открыло ей истинную причину. До оценок им не было дела. В их глазах Милева была хуже, потому что она была другой, она была инвалидом. Когда она рассказала отцу о случившемся, тот побледнел и сжал кулаки. С тех пор она спешила домой из школы, а отец отправлял за ней кого-нибудь из слуг.

Всякий раз при мысли об отце она чувствует угрызения совести. В его глазах только диплом мог искупить ее вину. Он верил в нее, и поэтому возвращение из Нови-Сада в Цюрих она воспринимала как двойное поражение. Как Альберт обманул ее ожидания, так и она обманула ожидания отца.

Альберт не посмел бы выдвигать ей условия совместной жизни, будь она независимой женщиной, получающей собственное жалованье. Именно для этого она училась в Политехникуме – чтобы стать независимой. Милева в который раз задается вопросом, какой была бы ее жизнь сегодня, если бы ей удалось защитить диплом.

Диплом изменил бы ее жизнь, потому что у нее появилась бы возможность выбора. И даже если бы она выбрала такую же жизнь, то это была бы ее воля, а не принуждение. Если у женщины есть профессия, то у нее есть шанс зарабатывать и стать независимой от мужа или отца. Милева никогда не думала, что останется дома и станет домохозяйкой или гувернанткой. А теперь, теперь она ощущает себя так, словно посещала женскую школу домоводства, а не изучала математику и физику в Политехникуме с его высочайшими требованиями. Даже ее мать не такая домохозяйка, в какую Альберт хочет превратить Милеву. У матери есть служанка, которая готовит, стирает и убирает в доме. А Милева была лучшей по математике с первого класса, во всех школах, где ей довелось учиться. В загребской Королевской гимназии она получила от министерства особое разрешение посещать лекции по физике, так как у женщин не было такого права. Ее педагоги повторяли, что она необычайно талантлива. Разве отец тратил бы столько денег на образование девочки в Швейцарии? За эти деньги он мог бы перекрыть крышу в конюшне или купить лошадь. Нет, он вкладывал деньги в образование дочери. Своей маленькой умницы-хромоножки. Он был заботлив, полагая, что для девочки с таким врожденным дефектом и таким интеллектом нет ничего лучше, чем стать независимой.

Но Милеве не удалось воспользоваться шансом, который ей дал отец. На самом деле это и есть вся ее история, ее легко пересказать парой фраз. Теперь, после всего случившегося, ей остается только задуматься, как и почему это произошло. Но это не уменьшит ее чувство поражения и печаль отца из-за того, что она его разочаровала. Может быть, если она снова заснет, если заснет очень крепко, то, когда проснется, все будет по-другому. Она больше не будет хромать. Она больше не будет одинокой. Именно об этом она мечтала в детстве. И даже тогда, когда оставила Лизерль.

Милева открывает глаза. В вагоне тихо, мальчики спят, Микеле тихонько похрапывает, запрокинув голову.

Когда той осенью она вернулась в Цюрих без дочки, все сложилось не так, как она надеялась. Окончательное решение об удочерении зависело от Альберта и его способности устроиться на службу. Он окончил университет, но не нашел работу и был каким-то потерянным. Как и во время учебы, он периодически помогал своему дяде, давал уроки физики или читал лекции, когда появлялась такая возможность. Единственным решением было оставить Лизерль с родителями Милевы или отдать на удочерение, не хватало еще, чтобы среди профессуры, пока он подыскивает должность в университете, прошел слух, что у него внебрачный ребенок. Надежды на то, что его возьмут в университет, в любом случае было мало. Профессура Политехникума, особенно профессор Вебер, не была к нему расположена. Все его однокурсники уже нашли работу, только Альберт столкнулся с трудностями. С его необычными идеями, провокационными теориями, склонности к зубоскальству, вечеринкам, сплетням – кто возьмет его ассистентом? Профессор Минковский[34] любезно сказал ему: «Вы умны, но не приемлете возражений».

Альберт был безработным, амбициозным, неудовлетворенным и обладал скверным характером. Милева не учла, что он к тому же был эмоционально незрелым. Вскоре он вообще перестал упоминать Лизерль. Поначалу Милева считала, что так лучше. Могло случиться, что он невольно упомянет ее в обществе. Но он не вспоминал о ребенке и когда они оставались одни. Не спрашивал Милеву, что ей пишет отец, есть ли какие-нибудь новости о малышке, заговорила ли она. Обычные вещи, о которых спрашивают родители. Она читала ему отрывки из отцовских писем, и он слушал как-то рассеянно и без интереса. По крайней мере, так ей казалось. Иногда у нее возникал вопрос, не было ли это отсутствие интереса признаком того, что он отказался от Лизерль.

И отец в то время тоже ничем не мог ей помочь. Словно тоже принял обет молчания, все реже упоминал о посещениях девочки, а его слова сводились к коротким фразам: хорошо развивается, здорова, весела, начала ходить… Неужели отец уже тогда подозревал, что Милева не приедет за Лизерль? Подумал ли он, что ребенок – слишком большая обуза для них обоих в сложившейся ситуации? Тогда отец еще даже не был знаком с Альбертом. Не доверял ему – возможно, потому, что Альберт был молод, а может быть, потому, что еще не женился на его дочери.

Возможно, она слишком долго надеялась, что Альберт вскоре найдет службу, которая позволит им пожениться и забрать дочку к себе. После возвращения из Нови-Сада шел месяц за месяцем, и Милеву охватывал страх, что она больше никогда не увидит своего ребенка. Та зима была долгой и очень холодной. Милева замкнулась в себе, не участвовала в посиделках после концертов. Предпочитала не вставать с постели. Стоило ей увидеть женщину с коляской, как ее охватывала печаль.

С ней что-то происходило, но она не знала, что это. Просто чувствовала, что все глубже погружается в безнадежность.

С тех пор как она родила Любицу (так ее родители нарекли Лизерль при крещении), ей кажется, что в жизни все изменилось. Тело изменилось, хотя она стала такой же стройной, как и до беременности. Но уже не была подвижной и энергичной, как раньше. После возвращения в Цюрих ее тело, вместо того чтобы быть легким, налилось свинцовой тяжестью. Словно ее приковали к кровати, какая-то сила прижимала ее к земле. Такого она еще никогда не испытывала. Она задыхалась. Новое чувство тяжести сделало ее и физически беспомощной.

Вопрос, который она задавала себе множество раз, слишком долго оставался без настоящего ответа: «Почему я ее оставила? На самом деле я никогда не говорила с Альбертом о том, почему мы не съездили за Лизерль сразу, как только он устроился на работу в Патентное бюро в Берне. Или сразу, как мы поженились в январе 1903 года. Когда я говорила ему: "Почему я ее бросила?", Альберт обнимал меня и отвечал: "Потому что ты не могла поступить иначе. Теперь ты мне нужнее, чем ей. Ты мне нужна, Мица". Он работал над докторской диссертацией. Но когда написал профессору Альфреду Кляйнеру[35] и предложил тему, тот ее отклонил. Альберт был обескуражен. Он действительно не притворялся, когда просил меня о поддержке. Он не жаловался, но я видела, что ему действительно тяжело».

Впервые она попыталась сдать дипломный экзамен в 1900 году, одновременно с Альбертом. Тогда она пришла в университет в подавленном настроении, потому что недавно узнала: родители Альберта совершенно не одобряют их отношения. Потом у нее возникли серьезные проблемы с вниманием. Случалось, что она не запоминала только что прочитанное и ей приходилось возвращаться к тексту. «Это рассеянность, самая обычная рассеянность», – утешала ее подруга Ружица, которой она пожаловалась. Милева знала, что это больше, чем просто рассеянность. Отторжение со стороны семьи Альберта глубоко ее потрясло. Она была подавлена. Страдала бессонницей. Ночью прислушивалась к дыханию Альберта, к шуму дождя, разглядывала полосы света на потолке, и ее переполняло чувство непреодолимой печали. Казалось, ничто не имело смысла, даже необходимость встать с постели.

Именно такая бессонная, мучительная ночь предшествовала первому экзамену. Но потом, по крайней мере, у нее было некоторое оправдание, почему она его не сдала. До нее из пяти женщин, обучавшихся на этом факультете, только одна сдала дипломный экзамен, то есть получила докторскую степень.

«Это оправдание пришло мне в голову позже», – думает Милева.

Альберт получил диплом. Ей пришлось предпринять еще одну попытку. Но когда она сдавала экзамен во второй раз, то уже была беременна и страдала от тошноты, а это приходилось скрывать от всех, особенно от профессоров. В тот день она плохо себя чувствовала, была озабочена и взвинчена. Окна аудитории были широко распахнуты, и внутрь проникало весеннее тепло. Милева засмотрелась на зеленые кроны тополей и вздрогнула. Знала, что сможет успешно ответить на вопросы, только если ей удастся сосредоточиться. Если опять не заболит голова. Чуть раньше, подходя к Политехникуму, она почувствовала покалывание в затылке, но решила, что не должна обращать на это внимания.

Когда она сидела перед комиссией во главе с профессором Вебером, который по установленным правилам уже принял ее дипломную работу и докторскую диссертацию, у нее так сильно разболелась голова, что казалось, она упадет в обморок. Она закрыла глаза. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь молодые листья деревьев, теперь подобрались к ее глазам и мозгу и превратились в тонкие иглы, пронзающие череп сквозь лоб и выходящие через затылок. Ей надо было их остановить. Она попросила разрешения выйти из аудитории. Все смотрели на нее так, словно не могли поверить, что кто-то осмелился просить о подобном. Один из членов комиссии, профессор Фидлер[36], который особенно не переносил женщин, поднял брови, когда она встала и направилась к двери. «Фрейлейн Марич, с вами все в порядке?» Она кивнула и поспешила, почти выбежала из аудитории, провожаемая тишиной и изумленными взглядами. Издевательские гримасы, подобные тем, что она видела на лицах загребских гимназистов, только усиливали страх. Сердце стучало, голова кружилась. В темном коридоре сразу стало легче. Ее стошнило в раковину, потом она умылась холодной водой. Не было никакого желания возвращаться на экзамен, ей хотелось просто выйти из здания, добраться до своей кровати, лечь и укрыться с головой, пока не пройдет боль. Но она вернулась и выдержала до конца. Ответила, хотя не очень уверенно, на все вопросы по теории функций – узкой области, которой занимался Фидлер.

Ей было известно, что с учебой покончено, если сейчас она не сдаст экзамен.

Она почувствовала невыносимую тревогу, словно стала другим человеком.

Когда через несколько дней Милева пришла за результатами и посмотрела на доску объявлений факультета, то увидела, что оказалась на последнем месте, с самыми низкими оценками. Она смотрела на доску с фамилиями. Единственная женщина и единственная, кто не сдал устную часть дипломного экзамена, причем во второй раз. Завалил ее профессор Фидлер. Другие ее оценки, оказавшиеся ниже обычных, говорили о том, что с ней что-то серьезно не так. Не насторожило ли это кого-нибудь из профессоров? Задумались ли они о том, что, может быть, она заслуживает переводного балла? Как могло случиться, что студентка-отличница Милева Марич, чья диссертация уже была принята, а письменный экзамен сдан, вскоре после этого провалила устную часть экзамена, причем дважды? Ей опять стало плохо. «Это конец», – подумала она, склонив голову над унитазом. Конец.

С этого момента Милевы Марич из Нови-Сада, успешной студентки Политехникума и будущего ученого, больше не существовало. На доске с оценками она увидела свое будущее. И сказала себе: забудь о дипломе, забудь о науке, забудь о карьере.

Из университета она направилась в ближайшее кафе. За одним из столиков увидела Бессо. «Ты бледная. Плохие новости?» Она просто кивнула. Он принес ей стакан воды. «Милева, извини, но я беспокоюсь. Вижу, что ты уже давно плохо себя чувствуешь. Никуда не ходишь с нами, замыкаешься в себе, ты сильно изменилась. Раньше тебе нравилось проводить с нами время. Что с тобой происходит? Ты заболела? Или Альберт тебя огорчает?» – «Нет, нет, проблема не в Альберте, а во мне. Но я не могу об этом говорить, поверь мне. Речь идет об интимных вещах».

Когда она сообщила свои результаты, Альберт не понял, насколько это сильно ее мучит, поэтому довольно небрежно сказал: «Это не конец света». И тут же продолжил, на одном дыхании: «Послушай, я разговаривал с Гроссом. Я уже схожу с ума от поисков работы. Его отец обещал найти мне место в Патентном бюро в Берне». Это должно было стать хорошей новостью, и Милева не могла не подавить свое отчаяние из-за потери диплома и не улыбнуться ему. Он действительно пытался найти работу. Просто это становилось для нее все менее и менее важным. Она уже погружалась в мрачное настроение. Неужели Альберт до сих пор не понимает, что она становится домохозяйкой, женщиной без ученого звания? Никакой независимости. Занятий наукой – подавно. Она остается на уровне любопытного дилетанта без единого шанса. Кто возьмет ее на работу в исследовательскую лабораторию или в школу? Но Альберт был необычайно весел и оптимистичен, с большой долей вероятности его ожидала работа в Патентном бюро, и его интересовало только это. Ему словно был безразличен ее диплом.

«Как будто ему все равно, он ведет себя так, будто мой диплом не имеет значения», – вспоминает она, о чем тогда подумала. Почему она вообще верила, что он поймет ее или встревожится? «Альберт, неужели ты не понимаешь, что это крах моих идеалов?» – хотелось ей закричать во весь голос, чтобы он вздрогнул.

Лучше бы ей было действительно закричать.

Провалив экзамен во второй раз, она сразу вернулась в Нови-Сад. Они с Альбертом решили, что ей лучше рожать там, и надеялись оставить ребенка на время с родителями, пока Альберт не найдет работу. Но ничего из ее планов не осуществилось. Вернулась из Нови-Сада без Лизерль в надежде, что Альберт скоро устроится, она закончит учебу, они поженятся и вернутся за дочкой.

Она не сдала экзамен. И не съездила за ребенком. Она чувствовала ужасную вину. Разве новорожденная девочка не нуждалась в ней больше, чем Альберт?

Годами она живет с осознанием, что бросила ребенка ради Альберта.

«Мне тоже нужен был Альберт, Лизерль. Это настоящая, моя правда. Он вселял в меня уверенность. Благодаря ему я чувствовала себя живой. Только с ним я могла быть женщиной». Милева вспоминает момент, когда Альберт положил ей руку на живот. Она ощутила полный покой. Тринадцать лет спустя понимает, что это его интимное прикосновение стало моментом ее полного удовлетворения, тем более что оно было неожиданным. Еще в детстве, лежа в испачканном платьице на земле с полным ртом грязи, она поняла, что не такая, как все, что обречена на одиночество. Она выросла в атмосфере одиночества, знакомого детям, чья внешность или поведение отличаются от большинства, – толстым, неуклюжим детям, тем, кто носит очки, хромает или не может бегать. Как горбатая Аница из младшей гимназии в Нови-Саде, у которой одно плечо было выше другого.

Позже Милева станет той, которая не сможет носить красивую обувь. Той, с которой никто не танцует. Той, которая не знает томных взглядов и поцелуев молодых людей.

У нее было мало контактов с молодыми людьми. И дело было не только в физическом недостатке. Милева не стала ни замкнутой, ни застенчивой. Из-за серьезности она казалась старше ровесниц. Для девочек из старших классов замужество сразу после окончания школы считалось главной задачей. Большинство из них были помолвлены. Однако Милева уже тогда считала, что замужество не для нее. Ее интересовало образование, что в ее среде было несовместимо с браком. Женщина, которая хотела учиться, вызывала почти такую же жалость, как хромая или психически нездоровая. Смотри, она хочет быть мужчиной! В ее среде не было образцов для подражания, что только усиливало одиночество. Даже в Политехникуме не было не только ни одной женщины-студентки ее поколения, но даже ни одной женщины-профессора.

Милева была уверена, что ее жизнь будет лишена «романтических фантазий», как она называла мечты сверстниц об идеальном мужчине. Учеба, затем преподавательская деятельность. Она будет жить в окружении книг, а ее коллеги-мужчины будут друзьями – таково было ее видение собственной жизни.

Встреча с Альбертом и их сближение были для нее сродни чуду. Тем более что они начали общаться из-за общих интересов. Они распознали друг в друге жажду знаний. Милева впервые встретила такого человека. Сближению способствовали учеба и обсуждение лекций и прочитанных книг. Альберт тоже был одинок из-за своей эксцентричности. Он не выносил правил – ни школьных, ни социальных. Бросил школу в шестнадцать лет, отказался от подданства Германии, чтобы не служить в армии, и стал апатридом, попытался поступить в Политехникум за год до получения аттестата зрелости. Он был похож на большого, немного потерянного мальчика, который, однако, точно знал, чего хочет. Она поняла, как работает его разум, как интуиция и визуальные образы помогают ему решать теоретические задачи, даже когда он не следует установленным правилам, а фактически именно потому, что он им не следует. Детская искренность, которая другим казалась жестокой, была его единственной защитой от мира, который он не понимал. Милева приняла его именно таким, немного ребячливым, немного неуверенным в себе, но с блестящим умом. Он восхищался ее интеллектом и трудолюбием. Тогда ее хромота не имела для него значения.

Внезапно Милева перестала быть одинокой. Поверила, что нашла свою вторую половинку, свою родственную душу, которая существует не только в любовных романах, но и в реальной жизни. Они вдвоем могут составлять единое целое, их союз прочен как скала. Они стали ein Stein – одной скалой, что и предполагала его фамилия. Она чувствовала тот же восторг, то же романтическое ликование, что и девочки из школы, над которыми сама недавно подсмеивалась. Правда Альберт писал ей банальные фразы: мое сердечко, куколка, кошечка, маленькая злючка… и посылал обычные нежные поцелуи и теплые объятия. Всем этим она наслаждалась и не удивлялась, почему влюбленные пишут такую чушь, хотя сама в письмах не давала волю фантазии. Умеренность она считала добродетелью.

Сегодня ей кажется, что тот экстаз, можно даже сказать любовная лихорадка, длился совсем недолго. Всего четыре года. По сравнению с ее ожиданиями, да, это было недолго. Милева тогда и представить себе не могла, что ей предстоит пережить удар, который их разлучит, и что это будет связано с Лизерль.

Спустя годы Милева, сидя в поезде, размышляет, что, после того как она оставила Лизерль у родителей, между ней и Альбертом возникла трещина, которую не смогло заполнить даже рождение двух мальчиков.

«Поначалу мне не хотелось ничего, кроме диплома Политехникума и работы. Затем, вместе с Альбертом, я захотела сделать научную карьеру. Работа, дети, любовь… Я была уверена, что смогу всего добиться. До второго выпускного экзамена мне все казалось еще возможным.

Я готовилась все лето и даже прослушала дополнительный семестр. Была уверена в своих знаниях. Но я уже забеременела. Помню тот день, когда сомнений не оставалось, но я еще никому ничего не сказала. Остановилась перед какой-то витриной. Свет падал так, что я могла четко видеть свое отражение. Мне подумалось, что теперь у меня есть все, о чем я и мечтать не могла. Я вот-вот получу диплом, мне уже предлагают работу в университетской библиотеке, и у меня скоро будет ребенок. Так неожиданно для провинциальной девушки-хромоножки, которая к тому же не особенно привлекательна, зато весьма неглупа. Я улыбнулась этой мысли. В самом деле, почему я, женщина, не могу добиться того же, что и мужчина? "Ты это можешь, – говорило мне мое отражение в витрине, – разумеется, можешь". В тот миг я почувствовала такую легкость, словно могла взлететь в голубизну неба, как воздушный шарик».

До сближения с Альбертом Милева считала свое тело обузой. Существовала она, и отдельно существовало ее тело. Иногда в меньшей степени, иногда в большей, но она постоянно ощущала эту разделенность. Своими прикосновениями Альберт восстановил ее чувство целостности, и она не может этого забыть. Никто другой не мог исцелить ее так, как он.

Той ночью по дороге в Цюрих, вспоминая, она пытается понять, что точно произошло. Беременность стала для нее неожиданностью. Чувство восторга длилось недолго, его сменили тревога и страх. Пришлось считаться с сопротивлением его родителей, которые даже слышать не хотели о Милеве. Она знала, что и ее семья не одобрит желания оставить ребенка, к тому же внебрачного. Да, оба они были легкомысленными. Ребенок появился на свет неожиданно и слишком рано. Альберт понятия не имел, какие это влечет за собой последствия. Обычаи и семейные обязательства и потом не были для него важны, а в юности – тем более.

Отец был прав. Милева была старше Альберта и ответственнее, она должна была это сознавать. Когда она решила родить ребенка, он просто согласился и тем самым переложил все заботы на нее. Ей пришлось иметь дело с изменяющимся и деформирующимся телом, с утренней тошнотой, рвотой и истощением. Труднее всего было скрывать беременность от лучших друзей в Цюрихе и от подруг. Незаконнорожденный ребенок мог стать для Альберта причиной скандала, а пожениться они не могли, пока Альберт зависел от своих родителей и богатой родственницы.

Милева все еще надеялась, что новость о беременности смягчит разочарование родителей из-за того, что она не смогла получить диплом. Разве они не хотели, чтобы она была такой же, как все девушки: вышла замуж и родила ребенка? Ее утешала мысль, что, как только Альберт найдет работу, все обязательно встанет на свои места.

Лизерль родилась в январе 1902 года. Отец Марселя Гроссмана[37], друга Альберта, в конце лета помог ему получить работу в Патентном бюро в Берне. Теперь Альберт мог выполнить обещание, которое дал Милеве до родов: жениться на ней, как только найдет работу. А потом она наконец отправится в Нови-Сад и заберет к себе Лизерль, написала Милева отцу. Тон ее писем совершенно изменился, они были полны надежды. Отец, однако, оставался сдержанным, она почувствовала это по его ответам. «Дорогая доченька, пожалуйста, не торопись, Любице здесь хорошо, у тебя нет причин для беспокойства».

Лизерль уже исполнился год, когда 6 января 1903 года в Берне они зарегистрировали брак. На православное Рождество, но не в церкви, а в ратуше. Не пригласили ни ее родителей, ни его мать Паулину. Отец Альберта, Герман, недавно скончавшийся, на смертном одре благословил сына. У нее сложилось впечатление, что согласие отца было важно для Альберта, раз уж Паулина была категорически против их брака. Он даже не сообщил ей новость, не говоря уже о том, чтобы просить благословения. Милева сама сшила платье, денег на новое у них не было. Свадьбу скромнее сложно было представить, на ней присутствовали только молодожены и свидетели. Вместо Гроссмана и Бессо, которых в то время не было в Берне, пришли Морис Соловин[38] и Конрад Габихт[39], студенты и помощники Альберта из группы «Академия Олимпия»[40], которая состояла из них троих. Милеву не приняли, она не была членом этого научного общества. Иногда, особенно когда заседания, а по сути дискуссии за ужином и пивом, проходили у них на квартире, она слушала, но участия не принимала. Ей казалось, что она не имеет права вмешиваться в то, что, пусть и в форме обсуждения, должно было быть платными уроками для студентов. И кто-то же должен был приготовить ужин, пусть и состоявший обычно только из колбасы и сыра, а потом навести порядок на кухне.

Не имевшая опыта домохозяйки в Нови-Саде, она с трудом привыкала к новым занятиям, но была счастлива, что наконец-то они живут вместе. Вот еще бы съездить за Лизерль! «Конечно, поедем, только я решу все с докторской диссертацией», – говорил Альберт. Только напишу это заявление. Или – мне надо закончить эти заметки, эксперимент, текст…

Почему они сразу не отправились за Лизерль? Чего они на самом деле ждали? Почему Милева не поехала одна? В худшие моменты ее терзало мрачное подозрение, что Альберту было стыдно признать их внебрачного ребенка. О Лизерль узнали бы все: начальство, коллеги, его профессора. Прошел бы слух среди ученых, с которыми он переписывался, – мир теоретической физики был тесным. «Неужели мы оба такие мещане?» – спрашивала она себя иногда. Эти размышления усугубляли ее подавленное состояние. Она ждала лета, когда накопит достаточно денег, чтобы поехать к родителям и увидеть ребенка, пусть даже и одна, без Альберта.

Она с нетерпением ждала отцовских писем, потому что знала: он хотя бы вскользь упомянет Лизерль. Более того, ей требовалось подтверждение от отца, что Лизерль действительно существует. Иногда, по прошествии времени, казалось, что девочка – призрак, сон, который помнит только Милева. А иногда – что Лизерль исчезла, что ее больше нет. Конверт с именем и адресом, написанными рукой ее отца, ни о чем не говорил. Отец всегда использовал одни и те же конверты. Белые, с серой шелковистой бумагой внутри. Сначала она смотрела на штамп. Накануне он наверняка навестил Лизерль в Каче, чтобы узнать, что там и как. На следующий день, если у него не было дел в городе, он отдавал письмо почтальону, сунув ему в руку мелочь, чтобы тот его отправил. Или сам шел на главный почтамт в Нови-Саде и просовывал письмо в окошко. Потом усаживался в кафе, заказывал кофе по-турецки и раскрывал газету.

Иногда она думала, почему ни отец, ни Альберт не обошлись с ней строже из-за провала на выпускном экзамене? Почему они не были к ней более требовательны? Милева полагала, что Альберт не воспринял всерьез ее подавленность из-за того, что ей пришлось оставить Лизерль на попечение семьи. А вот отец, подозревала она, не показывал разочарования, потому что знал, как тяжело ей было расстаться с ребенком. Отцу и раньше было известно о ее периодах подавленности.

Она написала отцу, что в последнее время ей плохо, что она едва выдерживает без ребенка. Каждый день без Лизерль она снова и снова переживает агонию расставания. Отец хотел пощадить ее, она была уверена, хотя сам он мучительно пережил неудачу Милевы на выпускном экзамене и рождение внебрачного ребенка.

После того как Милева оставила учебу, отец тоже сдал. Его здоровье ухудшилось. Однажды пришло письмо от Зорки. Милева хорошо помнит, как, распечатывая знакомый конверт, порвала бумагу. Как вытерла вспотевшие от волнения ладони о платье и положила их на колени. Зорка сообщала, что отцу плохо, и просила ее немедленно приехать. У отца случился сердечный приступ.

«Только бы он выжил, только бы не умер», – лихорадочно повторяла она про себя.

Ранним утром железнодорожный вокзал Нови-Сада был еще пуст. Зорка ждала на перроне. Было заметно, что она обеспокоена и побаивается встречи. Зорка обняла сестру и помогла с багажом. По дороге они почти не разговаривали.

Увидев отца, такого изнуренного и бледного, она подошла к кровати, чтобы обнять его. «Отец, как вы? Чувствуете себя лучше? Вы так похудели, я волнуюсь». Отец махнул рукой, как будто его болезнь – пустяк, хотя было очевидно, что его состояние серьезно. Он усадил ее рядом с собой. «Моя дорогая Мица, – начал он. Казалось, он колеблется. – Я должен тебе сказать… Должен сказать, что вчера мы похоронили Любицу. У нее была скарлатина». Она привыкла, что отец называет малышку крестным именем, как люди, приютившие ее, не будут же они звать ее немецким именем Лизерль, как они с Альбертом.

«Похоронили Любицу? Мою Любицу? Мою Лизерль?» – шептала она, словно разговаривала сама с собой.

Откинувшись на подушки, отец молчал, лицо его было бледным. Ему больше нечего было сказать.

Она задрожала всем телом. Слышала, как стучат ее зубы, но казалось, что этот звук издает кто-то другой. Может быть, это и был кто-то другой. Какая-то другая Милева. «Пожалуйста, Зорка, отведи меня на ее могилу», – вот и все, что она сумела сказать.

Позже, думая об их встрече, Милева поняла: отец посчитал, что смерть ребенка, какой бы тяжелой она ни была, облегчит ей жизнь, поскольку они с Альбертом еще как следует не устроились. Но он боялся ей это сказать, чтобы не ранить еще больше. Милева никогда не сможет забыть тот август. Через несколько месяцев Лизерль исполнилось бы два года. Она, должно быть, уже произносила свои первые слова: да-да, на-на, может быть, даже ма-ма, и ходила, держась за руку взрослого. Перед глазами Милевы постоянно было ее личико, обрамленное черными кудрями, она чувствовала запах ее свежевымытой кожи, помнила момент, когда выпустила маленькую ручку из своей.

Могилу ее ребенка вырыли недавно, земля еще не успела осесть. На месте надгробия стоял деревянный крест без имени, только с датами рождения и смерти. Она положила на могилу букет обычных полевых цветов, которые собрала для нее Зорка.

«Ее могила должна остаться безымянной, и уж точно без настоящего имени», – написал Альберт и попросил Милоша, чтобы он попытался привести в порядок документацию*. На самом деле, используя свои связи, сделать так, чтобы исчезло любое доказательство существования их ребенка. «Пока Лизерль была жива, он никогда так о ней не беспокоился», – с горечью думала Милева, каждый день навещая могилу. Как будто теперь, после смерти Лизерль, он еще больше боится, что станет известно: у него был внебрачный ребенок.

Позже сцена прощания с Лизерль, когда она в последний раз видела дочь, часто всплывала в памяти Милевы. Уже одетая, пока ее ждал экипаж, чтобы отвезти на вокзал, она вернулась в комнату еще раз поцеловать малышку. Лизерль спала. У нее были длинные черные ресницы. Обе ручки лежали на подушке, пальчики были сжаты в кулачки. Милева нежно разжала кулачок и поцеловала пальчики с крохотными идеальными ноготками. Всего несколько месяцев назад они были единым целым. Разве смогут эти два существа когда-нибудь оказаться разделенными? Не смогут. Даже когда другого существа больше нет.

«Я скоро за тобой приеду», – сказала она, словно малышка ее понимает. Говорила это она скорее себе, чем ей. Тогда и представить было невозможно, что это станет очередным невыполненным обещанием. Вспомнила, как Альберт написал ей после родов: Я так сильно ее люблю, хотя пока с ней незнаком*. И он никогда никому в своей семье не говорил, что у него есть дочь! Полностью это скрыл. Боялся реакции Паулины! Даже сестре Майе, с которой был близок, не осмелился признаться в существовании Лизерль. Они с Милевой договорились никому не рассказывать о ней, пока не устроятся и не заберут ее к себе, и Альберт твердо придерживался договоренности – Милева защищала его от самой себя. Но не забыла об этом. Смерть ребенка каждый переживает в одиночестве. Даже если у него есть оба родителя, их боль никогда не бывает общей. Боль отца и боль матери слишком различны.

Возможно, Альберт так себя вел, потому что этот ребенок не был для него реальным. Он даже никогда не видел Лизерль. Не держал на руках, не убаюкивал ее, не пел ей. Для него она существовала только в письмах. Лишь гораздо позже Милева осознала, насколько трудно мужчинам понять ответственность, которую женщина берет на себя в тот момент, когда из ее тела появляется новое существо, полностью от нее зависящее.

«После болезненного опыта с Лизерль я ни на минуту не оставляла наших сыновей одних, Ганса Альберта и Тэтэ, в течение многих лет после их рождения. Я была больна от страха за них. Единственное безопасное место – это утроба матери, а потом ее объятия. Но ведь даже матерям нельзя доверять полностью, верно? Как я могла оставить Лизерль?

После ее смерти я чувствовала себя сломленной. Она была живым существом, созданным из моей плоти и крови. Она была частью меня. Если бы я взяла ее с собой в Цюрих, ехала бы она сейчас в купе со своими братьями? Я не перестаю задавать себе бессмысленные вопросы, хотя Лизерль давно уже нет. Может быть, именно из-за них болезненное чувство вины, которое преследует меня, становится все сильнее и сильнее».

Воспоминание о Лизерль разбудило Милеву. Ночь, за окном мелькают далекие огни. В темноте она снимает шаль и укрывает Тэтэ. Невозможно полностью защитить своего ребенка, даже если он находится рядом с тобой. Тем более невозможно защитить его от себя.

Сможет ли она выдержать вот так, одна? Как преодолеть новую волну печали, нахлынувшую на нее? Она разглаживает рукой поверхность сиденья. Прикосновение бархата удерживает ее в реальности, в поезде, в теплой летней ночи.

Она оставила Лизерль с родителями и, возможно, поэтому ее потеряла, и с этих пор началась ее полоса неудач. Это помешало ей сосредоточиться и сдать выпускной экзамен, который позволил бы найти службу. А если бы она сдала экзамен, то сейчас могла бы ехать на поезде в Нови-Сад, а не в Цюрих. Там поселилась бы с мальчиками в новом доме на Кисачкой улице. Родительский дом, где всем хватило бы места. А потом стала бы искать место учительницы физики и математики.

На мгновение она отдается мечтам. «Я хотела найти место учительницы в Нови-Саде. Часто, еще студенткой, об этом думала. Но это было до знакомства с Альбертом. До того, как родилась Лизерль и я оставила ее из-за Альберта. До провала на выпускном экзамене».

Милева открывает сумочку и нащупывает сверток, перевязанный лентой. В нем письма Альберта, написанные в то время, когда она ждала родов, и после рождения Лизерль. Эти письма – единственное доказательство существования дочки. Прикосновение к письмам утешает. Нет больше свидетельства о рождении, нет ни одного документа, который бы подтверждал, кто ее родители. Нет фотографий. Остались только воспоминания родителей Милевы и Зорки. Когда земля поглотит всех, Лизерль снова умрет. Сколько раз человек умирает после своей смерти? Альберт попросил сжечь эти письма. Ему было важно уничтожить все доказательства существования Лизерль, чтобы слухи не помешали его поискам службы. «Пообещай мне, что ты их сожжешь», – сказал он. «Да, конечно», – ответила она и вытерла слезы.

К счастью, он не просил сжечь письма у него на глазах. Она собиралась сделать это на могиле Лизерль и смешать пепел с землей. Но когда увидела могилу и когда отец сказал, что заказал только белый камень, без единого знака, Милева дрогнула. На ее теле еще видны отметины от родов. Все ее существо помнит Лизерль. Она пообещала, что приедет за ней, когда ее отец найдет работу. Она подвела свою девочку. Спустя столько лет причины больше не важны. Неужели она действительно позволит, чтобы исчез любой след короткой жизни малышки, когда ее, Милевы, не станет?

Она медленно развязывает ленту. В купе больше никого нет. Достает письма Альберта, складывает их. Ее любимое – от 4 февраля 1902 года из Берна, полученное после тяжелых родов:

Бедняжка, как же ты, должно быть, страдала, если не могла мне написать! Ужасно, что нашей Лизерль пришлось появиться на свет вот так… Она здорова, она плачет, как все младенцы? Какие у нее глазки? На кого из нас она больше похожа? Кто ее кормит грудью? Она голодна? Она, должно быть, совершенно лысая. Я так ее люблю, хотя пока еще не знаю! Когда поправишься, сможешь ли ты заказать ее фотографии? Она уже держит головку?*

Это письмо драгоценно, потому что в нем он больше всего пишет об их маленькой девочке – он взволнован, ему все интересно. В отличие от последующих писем, в которых едва упоминает ее половиной фразы. Однако она хранит эти письма как доказательство. Даже то, в котором он говорит о Лизерль в последний раз:

Мне так жаль, что это случилось с Лизерль. Скарлатина может вызывать долгосрочные последствия… Как она вообще зарегистрирована? Мы должны принять меры, чтобы избежать проблем в будущем. Возвращайся ко мне скорее. Прошло уже три с половиной недели, и добродетельная супруга не должна надолго оставлять мужа одного*.

Он написал это письмо сильному и независимому человеку, которого считал равным себе. Где сейчас этот человек, куда подевался? Или эта часть Милевы похоронена вместе с ее девочкой? Вместе с любознательностью, с интересом к учебе, к успеху и всеми другими качествами, которыми она завоевала Альберта.

Милева пережила потерю ребенка, но не смогла оправиться. Альберт так никогда этого и не понял, возможно, потому, что был все больше поглощен своей научной работой. И все больше обращался к себе, потому что в ней уже не находил равного партнера.

Внезапно она вспоминает письмо, написанное Хелене накануне родов. Она чувствовала себя такой одинокой, храня тайну, о которой не могла рассказать никому, даже ближайшей подруге. Тогда, описывая свою любовь к Альберту, она использовала необычное слово, которое вспомнилось сейчас: «Я люблю его так пугающе». Словно ее жизнь зависела от Альберта и его любви. Словно она боялась силы этой любви, чувствуя, как привязывается к нему, готовая на все, чтобы остаться с ним.

Возможно, ответ, который она должна дать дочери, кроется именно в пугающей любви Милевы к отцу Лизерль. «Я его любила так, что не могла оставить. Между моей любовью к тебе и любовью к нему я выбрала любовь к нему».

Снова аккуратно складывает и перевязывает ленточкой письма. Она никогда больше не станет их читать. Спрячет куда-нибудь, и только ей будет известно, где они. Пока существуют эти несколько писем, будет существовать и Лизерль.

Милева суммирует свои ошибки, неверные решения и неудачи. Путешествия – это прекрасная возможность поразмыслить и подвести итоги. Между отправлением и прибытием у пассажира есть время для себя, время, которое в противном случае поглотила бы повседневность.

Иногда в глазах своих сыновей она видит взгляд Лизерль. Видит то самое доверие ребенка, пугающее до ледяной дрожи, потому что абсолютно не уверена, что не обманет его снова. Предала ли она Лизерль или все же не так виновата, потому что оказалась тогда в безвыходной ситуации? Почему это все еще ее мучает?

Единственная причина, по которой она не прыгает из мчащегося поезда, это беспокойство о мальчиках.

«Это не я их защищаю, а они защищают меня. Спасают меня от самой себя», – думает Милева, полностью проснувшись.

Она продержалась до сих пор. Была сдержанной, организованной, практичной. Подписала контракт с Альбертом, упаковала багаж, купила билеты, сняла комнаты в пансионе, села в поезд.

Крадучись, она выходит из купе и осторожно закрывает за собой дверь. В пустом коридоре открывает окно и глубоко вдыхает ночной воздух.

Позже Милева размышляет о том, чтобы написать Альберту ответ. «Дорогой Альберт», – написала бы она. Дорогой? Возможно ли после всего случившегося обратиться к нему с этими словами? Да он сам приказал ей не интимничать. Итак, просто – Альберт. «Альберт, я уже в который раз перечитываю твои "Условия", и мне трудно поверить, что их написал ты. Они раскрывают всю ничтожность тебя как личности. Верно, что ум и интеллект часто не равны нравственности. К сожалению, это как раз твой случай. Это не касается тебя как ученого. Я уважаю тебя как ученого. Ты действительно этого заслуживаешь. Но есть цельные натуры, а бывают люди слабовольные. Ты живешь в двух мирах, у тебя две жизни, что доказывает письмо с "Условиями". Знаю, ты уверен, что ты – человек будущего. Твоя научная работа, безусловно, принадлежит будущему. Но как мужчина в понимании взаимоотношений с женщинами ты не продвинулся дальше своего отца и XIX века. А ведь именно вера в то, что ты другой, привлекла меня к тебе. В начале наших отношений ты был другим. Наши отношения уже некоторое время меняются, и теперь я вижу, что они деградировали от интеллектуального партнерства до отношений служанки и господина.

Ты когда-нибудь всерьез задавался вопросом, почему я такая, какой ты меня сейчас описываешь матери и друзьям, – мрачная, подавленная, ревнивая? Ты когда-нибудь задумывался, что значил для меня отказ от Лизерль? Или почему я не сдала дипломный экзамен? Думаешь ли ты сейчас о наших мальчиках? Боюсь, что не смогу не поделиться с тобой тревогой за их будущее. Отношения между людьми, включая отношения с собственными детьми, все меньше для тебя важны, особенно если обременяют тебя ответственностью. Ты желаешь только покоя. Я тебя понимаю, творчество требует покоя. Но для тебя наука – это одновременно и побег от реальности, особенно от отношений с близкими. Я оставила тебя, но на самом деле ты оставил нас, а вместе с тем и свою ответственность как мужа и отца – не какую-то абстрактную, а весьма конкретную. Тебе легче заботиться обо всем человечестве, чем о своих сыновьях. Тем не менее я благодарна тебе за то, что ты пообещал заботиться о нас финансово, раз уж я не могу сама. Видишь ли, так уж получилось, что я тоже не выкарабкалась из прошлого века, хотя и пыталась. Твоя бывшая жена Мица».

Вообще-то она так не подписывается. Это детское прозвище было только для родителей, Зорки и младшего брата Милоша. Ей не нравилось слышать его даже от подруг. Альберту она позволяла так себя называть, но это было давно. Теперь этой подписью она бы подтвердила, что помнит то маленькое проявление нежности, что оно для нее все еще что-то значит.

Но она ничего не напишет. Такое письмо было бы слишком мягким, слишком примирительным. Она так и не научилась выражать чувства в письмах. Как только переносила слова на бумагу, они преображались во что-то другое. Она слишком сдержанна. И время для примирения еще не пришло.

Милеве снова хочется чего-то сладкого, но нет ни повидла, ни конфет, чтобы хоть немного утешиться.

В Цюрихе их встретил летний ливень. Они приехали поздно вечером, но, к счастью, пансион находился рядом с вокзалом. Она едва сумела подняться на второй этаж «Аугустинерхофа», уложила сонных мальчиков в кровать и тут же сама погрузилась в сон. Утро наступило ясное. Ей бы не помешала чашечка крепкого черного кофе. В столовой уже собралось несколько жильцов. Читают газеты, обсуждают какое-то заявление. Милева наливает кофе, новости ее сейчас не интересуют. Надо распаковать багаж и заново обустроиться в Цюрихе.

К ней подходит пожилой мужчина. «Вчера Австрия объявила войну Сербии, – говорит он. Милева кивает, это ей уже известно. – Белград подвергся бомбардировкам», – добавляет мужчина.

Ее сразу же охватывает чувство, словно она несет ответственность за бомбардировки и начало войны. Она понимает всю тщетность надежды, что брат и друзья сумеют избежать худшего. Думает о подруге Хелене. Что будет с ней? Чувствует, как ее покидают силы, с которыми едва собралась в последние дни. Переезд в Берлин. Расставание. Возвращение. Теперь еще и война. Есть ли конец ее страданиям? Как пережить две войны: одну с Альбертом и другую, начавшуюся в Сербии? Слезы катятся по лицу. Она осознаёт это в тот момент, когда мужчина протягивает ей носовой платок. Встает из-за стола, возвращается в комнату и ложится на кровать рядом с Тэтэ. Он ворочается во сне. Она обнимает его – наверное, слишком крепко, потому что спящий мальчик отстраняется от нее.