Милева сидит за кухонным столом. Лето. Раннее утро. Через открытое окно проникает ночная прохлада.

Она ладонью разглаживает исписанные от руки листы бумаги. Знает, что они от Альберта, но переворачивает их и изучает подпись, словно все еще не веря, что он мог что-то такое написать. Хотя ей и трудно поверить, она слишком хорошо знает почерк своего мужа: наклонные буквы, характерные витиеватые L и N. В его почерке так много завитков, что даже фальсификатору было бы трудно его подделать. Если бы Альберт подписался только буквой А, она бы все равно поняла, что это от него. Она получила достаточно его писем, много раз видела, как он вычурно подписывается. Глядя на послание, полученное вчера, она не ощутила, что в какой-то момент он остановился и засомневался. Напротив, почерк ровный, рука уверенная. Милева узнала даже синие чернила, – она приобрела их для него в Цюрихе, в писчебумажном магазине, где обычно покупает бумагу в пачках и школьные тетради для Ганса Альберта.

Она читает письмо, которое вчера принес коллега мужа – Фриц Габер[1]. Альберт, как настоящий трус, не осмелился вручить его лично.

Берлин, 18 июля 1914 года*[2]

Условия:

A. Ты будешь заботиться:

1) о том, чтобы моя одежда, нижнее и постельное белье всегда были чистыми;

2) о том, чтобы я получал трехразовое питание у себя в комнате;

3) о том, чтобы моя спальня и кабинет содержались в порядке, а особенно, чтобы моим столом не пользовался никто, кроме меня.

B. Ты откажешься от всех личных отношений со мной, если только это не потребуется по социальным причинам. Особо ты будешь воздерживаться от:

1) моего общения с тобой дома;

2) совместных путешествий.

C. В отношениях со мной ты будешь придерживаться следующих правил:

1) не будешь ожидать от меня близости и не будешь меня ни в чем упрекать;

2) перестанешь со мной разговаривать, если я тебя об этом попрошу;

3) немедленно и без протестов покинешь мою спальню или кабинет, если я этого потребую;

4) не будешь подрывать мой авторитет перед нашими детьми ни словами, ни действиями.

«Это просто письменное подтверждение ситуации, в которой я оказалась, – думает Милева. – Если не соглашусь на эти унизительные условия, то совместной жизни придет конец».

Она кладет бумаги на стол и подходит к окну. Опирается на деревянную раму. Затем касается пальцами стены, как будто боится упасть. Чувствует необходимость дотронуться до чего-то прочного и неизменного. Словно ей требуется подтверждение, что она здесь, что жива. Сознает, что в ночной рубашке и с растрепанными волосами выглядит жалко. Но на кухне пока нет никого, кто мог бы увидеть, как она неуверенно двигается и часто моргает, пытаясь сдержать слезы. «Я больше не могу плакать, – говорит она себе. – Мне надо взять себя в руки и решить, что делать».

Милева глубоко вдыхает утреннюю свежесть. Окно кухни выходит во двор. Берлинский серый – так она называет мрачный цвет фасадов, улиц, дворов. В этом городе ей не хватает вида на горы и зелень, к которым она привыкла в Цюрихе. Ей не хватает света. Ей не хватает воздуха. Запах вчерашнего ужина – жареных сосисок и картофельного салата – все еще тянется по кухне. На плите жирная сковорода и фарфоровая миска с остатками еды. Хлеб на столе зачерствел. Служанка Фрица и Клары[3] Габеров – друзей, к которым она с мальчиками приехала дней десять назад, – еще не пришла. Милева и сама могла бы вчера вечером убрать еду в кладовку. Но не было сил. Сломленная «Условиями» Альберта, она настолько ошеломлена, словно ее только что сильно ударили по голове. «Так наверняка чувствует себя боксер после боя», – думает она.

Когда вчера вечером она прочла это его «письмо», то поначалу изумилась. Потом у нее случился приступ смеха. «Условия» Альберта напомнили ей предупреждения, вывешенные в деревенских кондитерских: «Не причесываться!», «Не плевать на пол!». Наверное, совершенно бесполезные, поскольку посетители, для которых они предназначены – те, кто испытывает соблазн достать расческу перед зеркалом в кондитерской или плюнуть, – в большинстве своем не умеют читать. Сама она смогла в этом убедиться, когда летом заглянула в такую кондитерскую, единственную в Каче – деревне, где находится имение ее родителей, – и увидела парня, поправляющего прическу перед зеркалом на стене, прямо рядом с письменным предупреждением.

Ей вспомнилось, как ее и подругу Десанку смешило объявление, висевшее в их школьном туалете. Там говорилось: «Мойте руки перед едой и после опорожнения тела». Их забавляло сочетание слов «еда» и «тело». Если кому-то из них нужно было отправиться в «одно место», как называли его тогда, они просто говорили: еда – тело.

«Эти "Условия" Альберта выглядят как предупреждение о еде и теле», – подумала она. «Дорогая Милева, просто мой руки как следует, не плюй на пол, не причесывайся в кондитерской, прикрывай рот рукой, когда кашляешь, не рыгай на людях, скрещивай ноги, когда садишься, молчи, пока к тебе не обратятся, и веди себя примерно, как хорошая девочка, тогда все будет хорошо», – сказала она себе. На нее напал истерический хохот, а потом она все не могла поверить, что Альберт написал это всерьез. Как он смеет выдвигать ей условия совместной жизни! Ей, Милеве, на которой он женат уже одиннадцать лет, матери его двоих сыновей! Гансу Альберту десять лет, а Эдуарду на днях будет четыре.

Она скомкала листы и бросила их на пол.

Смех помог ей лишь на мгновение, немного перевести дух. Милева не могла сразу принять тот факт, что его «Условия» реальны. Поняла это, только когда почувствовала реакцию тела. Только когда ощутила пустоту в груди, когда не смогла сделать вдох, когда сердце подпрыгнуло, как взбесившаяся кошка, выпустившая когти, чтобы вырваться из грудной клетки, когда почувствовала хорошо знакомую боль. Она знала, что именно эта боль – ее мера реальности, ее верное напоминание. Боль всегда появляется, когда по какой-то причине Милева отказывается принимать то, что с ней происходит. Ей едва удалось не погрузиться в состояние полной безнадежности. Боль предупреждает ее. «Пока мне больно, я, по крайней мере, знаю, что жива», – думает она, прислонившись к стене кухни.

Бессонная ночь осталась позади. Милева знает, что слабость, которую чувствует этим июльским утром, – всего лишь следствие вчерашнего шока. Слабость обычно предшествует приступу мигрени и тошноты. Головной боли она боится больше всего, потому что та по несколько дней держит ее в постели. Она уже чувствует, как тупая боль в затылке превращается в колющую и становится все сильнее. А после мигрени обычно надолго наступают апатия и оцепенение, которые ее ужасают. Ведь она не одна, у нее есть дети. Решение, которое ей сейчас предстоит принять, касается и их.

«Я не должна позволить себе сломаться. Надо что-то предпринять, чтобы не разболелась голова. Мальчики сейчас проснутся! Где же это новое лекарство, куда я его положила?» – думает Милева, нервно копаясь в сумочке. Достает два пакетика порошка и выпивает его, растворив в стакане воды. Затем вертит стакан в руке. Ждет, когда боль отступит, остановится перед препятствием, попадет в ловушку, которую только что расставило для нее лекарство. Не остается ничего иного, как сидеть и ждать, пока она не пройдет.

Вчера вечером, несколько раз прочтя дерзкое послание Альберта, она пожелала Габерам спокойной ночи и попросила Ганса Альберта помочь ей дойти до кровати. Клара принесла ей чай. Она тоже прочитала «Условия», но ей они совсем не показались смешными. Нет, особенно после того вечера, когда Милева с детьми появилась у ее двери. «Альберт снял квартиру, нам некуда деваться», – просто сказала ей Милева. Разумеется, Клара пригласила остаться у них с Фрицем. Дети были сонными, а Милева – бледной и растрепанной. По ее лицу Клара увидела, что та в полном отчаянии. Уложив детей, Милева рассказала, что поссорилась с Альбертом, потому что он снял квартиру. «Как он вообще мог снять квартиру, не сказав мне об этом? Альберт сделал это, чтобы вынудить нас вернуться в Цюрих», – сказала она Кларе. Она не стала вдаваться в подробности, даже в таких обстоятельствах оставаясь сдержанной. Не рассказала, как до нее дошли слухи, что Альберт влюблен в свою кузину Эльзу. Она слышала, что об этом говорят в Институте[4]; возможно, Фриц тоже слышал и рассказал Кларе. У Милевы не было сил упоминать об этом, как и о том, что она уже некоторое время подозревает Альберта в неверности. Клара не утешала ее, потому что знала: в этом нет смысла. Она просто держала Милеву за руку, а по щекам той текли слезы. Прикосновение руки Клары было теплым и уверенным. В тот момент Милеве не на что было опереться, кроме как на прикосновение почти незнакомой женщины.

Так они провели вечер, две женщины, одни на кухне. Между ними стол с тарелками и остатками ужина. И печаль, лежащая на них, как тяжелая мантия.

Милева снова подходит к окну и без сил опускается на стул, словно путь сюда от стола тянулся несколько километров. Ей понятно, что это всего лишь физическая реакция на психологический удар, полученный от Альберта. Она плохо себя чувствовала в Берлине еще до этого события, приехала сюда, потому что Альберт так захотел и у нее не было выбора. Девять лет он работал в Патентном бюро в Берне[5], после чего недолго был профессором в Политехникуме[6] в Цюрихе, а потом и в Праге[7]. И вот теперь наконец получил должность, которая позволяла ему уделять больше времени исследованиям и научной работе, а также обеспечивала более высокое жалованье: он стал членом Прусской академии наук, профессором и директором нового Физического института имени кайзера Вильгельма. Что она могла сказать, чтобы он отказался от предложения? Что ей и мальчикам будет лучше в Цюрихе? Что там она привыкла жить и чувствует себя более уверенно? Что мальчикам будет трудно освоиться на новом месте? Возможно, Альберт даже согласился бы с некоторыми из ее доводов, но, когда он сказал, какое жалованье ему предлагают, она не осмелилась возражать против переезда. Деньги им были нужны, а она не зарабатывала. У нее не было выбора. Ей пришлось последовать за ним.

Три месяца назад, переехав из Цюриха в Берлин, они нашли квартиру на Эренбергштрассе. Милева не сразу ее обустроила. У нее было ощущение, что они там временно, поэтому некоторые чемоданы остались нераспакованными. Все еще стоят в коридоре, рядом с ящиками с посудой и постельным бельем, загораживая проход в комнаты. Когда она делала замечания мальчикам за неопрятность, старший, Ганс Альберт, бунтовал. «Мы все еще переезжаем, мама», – говорил он.

Поначалу это ее беспокоило, и она упрекала себя, что у нее не хватило желания наконец-то обустроить новый дом. А теперь, прочитав «Условия» Альберта, она думает, что не сделала этого не потому, что у нее было дурное предчувствие. Но почему? В том, что Альберт часто отсутствовал, не было ничего необычного. Может быть, потому что он хмурился и его все раздражало? Даже приставания маленького Эдуарда, которого ласково называли Тэтэ[8], с вопросом, когда они вдвоем пойдут гулять. Еще недавно Альберт сажал его к себе на колени и терпеливо объяснял, как по небу движутся планеты, или рассказывал ему сказки. Теперь он просто грубо его обрывал. Искал отговорку, чтобы выйти куда-нибудь вечером. Возвращался поздно. Потом перебрался в другую комнату.

Настроение его быстро менялось. Обычно для Милевы это было признаком, что его что-то мучает, но на ее вопросы он не отвечал.

Она припомнила, что два года назад, после поездки в Берлин, он получил поздравительную открытку, которая вызвала у нее подозрения. Открытка была от кузины Эльзы Лёвенталь, и в ней не было ничего странного, за исключением того, что она никогда раньше ему не писала. Когда Милева упомянула об этом, Альберт не отреагировал с иронией, как обычно, а разозлился. «Какое тебе дело? Откуда ты знаешь, что она не писала мне раньше?» – рявкнул он. – «Альберт, почему ты так разговариваешь? Почему ты на меня кричишь?» – Она прикоснулась к его пиджаку, но он грубо ее оттолкнул.

«Какой же я была жалкой! Почему я думала, что такое с нами никогда не может случиться?»

Прочитав «Условия», Милева попросила Фрица передать Альберту, что согласна на все. Она понимала, что делает это от бессилия. Что ей остается? Какие у нее есть возможности? Нет ни денег, ни работы, нет и наследства. Милева и раньше чувствовала себя боксером на ринге, привыкшим получать удары. От рождения хромая, она терпела насмешки сверстников, а потом и других людей из провинции, когда захотела получить высшее образование, будучи женщиной. Терпела высокомерие матери Альберта, пережила потерю первого ребенка. В юности она часто злилась на себя, потому что привыкла молча сносить удары. Это означало определенную склонность к попустительству, пассивности. Склонность к капитуляции. Возможно ли, что и теперь она капитулирует перед болью и не ответит ударом на удар? Она просто струсит, как и Альберт?

А потом, закрыв за собой дверь спальни и оставшись в одиночестве, Милева почувствовала, как вся ее накопившаяся горечь превращается в гнев. «Так почему же я согласилась на такое унижение? Кто он такой, чтобы думать, что может обращаться со мной как с прислугой? Условия? Правила? Лучше бы он сам их сжег, чтобы не опозориться, если они попадутся кому-то на глаза. Воспитание не позволяет мне жить рабыней. Отец давал мне образование не для того, чтобы я стирала мужу белье и молча подавала ему еду!»

Этот поступок Альберта пробудил в ней нечто, чего она давно не чувствовала, – гордость. Словно она опять маленькая хромающая девочка, которая снова возвращается домой в одежде, испачканной грязью. На следующий день надевает чистое платье и идет в школу, где с теми же самыми детьми, которые вчера дразнили и били ее, сидит в том же классе, как будто ничего не произошло. Она не хочет показывать им, что они ее оскорбили. Просто она будет лучше их, лучшей. Она запомнила слова отца: «Ты должна найти способ показать им, чего ты стоишь».

В мужской гимназии в Загребе сверстники притворились, что не видят ее, когда она вошла в класс на урок физики, толкались и говорили ей гадости вполголоса. Однако в конце года у нее были самые лучшие оценки. На школьном балу она тщетно ждала, что кто-нибудь к ней подойдет пригласить на танец. А потом возвращалась домой, задыхаясь от слез. Но в следующий раз на танцах она играла на фортепиано, и все ей аплодировали. Когда она стала единственной женщиной, поступившей в Политехникум в Цюрихе, ее встретили те же взгляды, что и хромающую девочку. Словно она какой-то монстр, а не женщина. Тогда из глубины гнева в ней поднималось спасительное чувство гордости, и на мгновение она забывала, что иная и потому слабее.

Вот так будет и теперь. «Альберт, ты просчитался. На этот раз ты слишком далеко зашел со своими требованиями. Ты меня оскорбил, ты запятнал все годы, что мы провели вместе. Ты не заслуживаешь, чтобы я оставалась с тобой. Я ухожу от тебя, потому что ты больше не тот человек, которого я знаю», – вот что она ему скажет.

Она всю ночь не сомкнула глаз, лежа рядом со спящими мальчиками. На чужой кровати, в чужой комнате, в чужом городе. Еще до наступления утра Милева решила, что вместе с детьми как можно скорее покинет Берлин. Вернется в Цюрих. Утешает, что Альберт, скорее всего, не захочет оставлять сыновей, – если это вообще может служить утешением. Что он будет с ними делать? Отдаст в школу с полным пансионом? Более того, она потребует от него пообещать, что он никогда, никогда не будет оставлять мальчиков со своими родственниками! Его матери Паулине будет нетрудно с этим согласиться, она из-за Милевы так и не полюбила внуков. Но Альберту будет не хватать прогулок с Тэтэ и походов в горы с Гансом Альбертом.

Милева больше не видит смысла находиться в Берлине. Она не сможет остаться, даже ради благополучия мальчиков. Не ценой выполнения его «Условий». Ни шок, ни слабость, ни надвигающаяся мигрень ее не остановят. Особенно после того, как за первым письмом тут же последовало второе, не менее отвратительное. В нем Альберт объяснял:

Я готов переехать обратно в нашу квартиру, потому что не хочу потерять своих детей и не хочу, чтобы они потеряли меня, это единственная причина. После всего, что произошло, о дружеских отношениях не может быть и речи. Это будут лояльные деловые отношения, личные аспекты должны быть сведены к минимуму. Взамен заверяю тебя, что буду вести себя подобающе, так, как вел бы себя с любой другой посторонней женщиной. Моего доверия к тебе достаточно для таких отношений, но только для них. Если ты так жить не сможешь, то я приму необходимость развода*.

Она провела ночь, размышляя над его словами. Так подробно и тщательно разработанные условия совместного проживания, которые он ей выдвинул, были действительно унизительными. И все же казалось, что они предназначались не только ей и не были исключительно личными. Альберт как будто обобщил и показал, как живут другие женщины, зависящие от мужей. Существовали жесткие социальные правила поведения, определяющие баланс сил, хотя они не были сформулированы столь грубо. В ее окружении было мало исключений, мало женщин, которые нарушили эти правила и стали независимыми. Даже в Берлине такие женщины, например Клара, были исключением.

Почему же Милева верила, что она одна из них? Может быть, потому, что принадлежала к первому поколению женщин, получивших высшее образование? Она думала о своей матери Марии, у которой не было возможности окончить больше четырех классов начальной школы. И что еще хуже – она даже не считала, что имеет право на большее. И об учительнице Смиле из школы в Руме, благодаря которой она и сама захотела стать учительницей. «Милева, ты любишь читать и быстро учишься, будет печально, если ты не получишь образования. Знания – это единственное, что стоит копить, единственное, что мы заберем с собой в могилу», – сказала она. Милева помнит, что слово «могила» заставило ее вздрогнуть. Но, возможно, именно поэтому ей запомнился тот разговор и она пересказала его своим родителям. Мать взволнованно сказала: «Мица, учительница права, я не смогла учиться дальше, но ты можешь». Тогда Милева впервые услышала от матери о ее желании получить образование, впервые ее мать дала понять, что иногда чувствует себя менее достойной, потому что не осуществила свое желание. Но Милева отгоняет мысли о ней именно потому, что вспоминает, как сама не воспользовалась возможностью, и ее отказ от получения диплома был для матери, возможно, более болезненным, чем для отца.

Спустя годы, поступив на физический факультет Политехникума в Цюрихе, она была благодарна своей учительнице и отцу, Милошу, который отправил ее в гимназию и даже сумел добиться для нее разрешения посещать уроки физики в Королевской гимназии в Загребе, предназначенные только для мальчиков. Она все еще помнит изумленные взгляды, когда впервые появилась в дверях школьной лаборатории. Теплым берлинским вечером она содрогнулась от воспоминания об одиночестве, о том, как сидела отдельно от группы юношей и слушала лекции. Иногда ей снилось, как она входит в аудиторию и никто не оборачивается, потому что ее никто не видит. Она пытается им что-то сказать, кричит, плачет. Никто не слышит.

Ей понадобилось немало сил, чтобы приходить на каждый урок и не бросить учебу. Она упражнялась в безразличии. Ее увлечение физикой было слишком велико, чтобы уступать тем, кто был хуже нее, сдаваться из-за посредственностей, которые считали себя лучше только потому, что родились мужчинами. А она, в отличие от них, благодаря своей успеваемости даже была освобождена от платы за учебу.

Позже она гордилась тем, что стала студенткой факультета математики и теоретической физики – единственной девушкой на своем курсе и одной из немногих в Европе. Что ее довело до ситуации, в которой она оказалась, – без диплома, без работы и на самом деле без мужа? Виной ли этому ее мальчики? Ганс Альберт, теперь уже школьник, и маленький Тэтэ, который сейчас прижимается к ней во сне? Дети стали для нее оправданием, чтобы упустить шанс закончить учебу и устроиться на работу? Да, это так, она знала. Но не двое мальчиков, прижавшихся к ней, а девочка, о которой никому нельзя было знать. При мысли о первом ребенке, которого она бросила и о существовании которого никто из друзей не знал, Милева чувствует, как задыхается, словно все, что она сейчас переживает, послано ей в наказание.

Второе письмо от Альберта, которое Фриц принес позже тем же вечером, показалось ей более личным и потому еще более жестоким, чем первое. Альберт употребил слово посторонняя, которое, как ему было известно, ранит ее сильнее, чем любое другое. Он пишет, что будет относиться к ней, как «к любой другой посторонней женщине». Не предлагает даже дружеских отношений, а только деловые. Очевидно, в обмен на то, что он будет ее содержать, ей придется выполнять определенную работу, а именно вести его домашнее хозяйство и заниматься детьми. Как любой домработнице, которую он мог бы нанять за ежемесячную плату. Он действительно думает, что его предложение корректно и великодушно? Или намеренно ее оскорбляет, потому что на самом деле хочет от нее избавиться и просто нашел для этого легкий способ? Сформулированное таким образом, на бумаге, его решение кажется более реальным. Это как с идеями: они становятся яснее, если их записать. Но он забыл, что люди – не идеи и что слова, обращенные к ней, могут иметь последствия. Он вообще такое понимал с трудом. Оскорбив кого-то своей «шуткой» или ироничным замечанием, он всегда удивлялся, почему человек разозлился. Сказав ее подруге Хелене, что будущий муж той – скучный толстяк, он не понял, что оскорбил их обоих, и потом ему пришлось извиняться. Она не знала, сумела ли Хелена простить его, хотя Милева уверяла ее, что он не имел в виду ничего такого, и даже заставила его попросить прощения. Милева была его однокурсницей в университете. Его напарницей. Любовью всей его жизни. Потом женой и матерью его детей. А теперь она стала той, кого он называет посторонней женщиной. В этих словах есть что-то, что по-настоящему глубоко ранит. Даже сильнее, чем все его условия и правила. Она знает его с семнадцати лет, когда у него только начали пробиваться усы. Знает, что за его непристойным поведением и насмешками скрывается неуверенность. Он был неловким, неудачливым мальчиком, который нашел в ней защитницу. Никто и никогда не был ему ближе, чем она. Ни сестра Майя, ни мать Паулина.

«Могут ли люди, прожившие вместе столько лет, действительно стать друг другу чужими? Может случиться так, что они перестанут ладить друг с другом, что в их жизнь войдут другие люди и изменят ее, но не станут же они чужими совсем. Они могли бы стать даже врагами, как сейчас, но не чужими», – думает Милева, придвигаясь ближе к краю кровати, чтобы освободить больше места для мальчиков.

Она помнит, как впервые его увидела. С веселыми глазами и взъерошенными черными волосами, он показался ей незрелым мальчишкой. Саркастические замечания и шутки не сделали его любимцем небольшой студенческой группы. Но он был самым младшим, и ему многое прощали. По сравнению с ним, например, их коллега Марсель Гроссман[9] был взрослым мужчиной. Альберт не был вежлив и с профессорами. К профессору Веберу[10] он обращался «господин», а не «профессор», даже после того, как тот его строго предупредил о правилах поведения в Политехникуме. Альберт относился к правилам поведения несерьезно, и это дорого ему обошлось после окончания учебы. Не исключено, что именно поэтому Вебер не хотел писать ему рекомендацию для приема на работу. Но такое его отношение к правилам и пренебрежение заданными рамками в теоретической физике помогли ему совершить ключевые открытия. Милева понимала, как устроен Альберт, и старалась его защитить. Особенно от своих подруг из пансиона фрау Энгельбрехт, где она жила во время учебы. Несмотря на свою поверхностность и легкомыслие, Альберт был разговорчив и забавен, превосходно играл на скрипке, и девушки с удовольствием присоединялись к их вечерним концертам, когда Милева аккомпанировала ему на фортепиано. Музыкальность открывала ему все двери.

«Когда он поцеловал меня в первый раз в той комнатке в пансионе, я думала, что это произошло спонтанно, как-то случайно. В тот вечер мы играли Моцарта, одного из его самых любимых композиторов. Оставшись одни, сели голова к голове и смотрели в одну книгу. Вдруг он повернулся и поцеловал меня. Позже он признался, что долго собирался с духом, ждал удобного момента, когда мы останемся наедине. "Я играл Моцарта специально для тебя, ты заметила?" – спросил он. Я не сказала ему, что даже тогда видела в нем больше мальчика, чем мужчину.

Боюсь, Альберт, что ты оставался таким все эти годы…

А теперь… теперь с меня хватит, – подумала Милева, подбирая крошки со стола. – Придется тебе научиться отвечать за свои поступки».

Милева мысленно перечисляет свои чувства после прочтения «Условий» и последовавшего за ними письма: отчаяние, гнев, разочарование, негодование. Гордость. Только гордостью объясняются два ее противоречивых решения: сначала согласие на все его условия, а вскоре после этого – решимость покинуть Берлин. Все-таки она не была его бывшей девушкой Мари Винтелер[11], которой он отправлял узлы с грязным бельем, без слов, без записки, и она возвращала его выстиранным и выглаженным, с любовным письмом, надеясь, что сможет его удержать. Альберт, писавший не ей, а ее родителям, в свою очередь покровительственно называл ее милым ребенком* и прелестной девушкой*. Хотя та барышня была старше Альберта, которому было всего лишь семнадцать. И Милева была старше. Когда они познакомились на первом курсе, разница в возрасте в четыре года не представлялась им важной. И вот теперь оказалось, что Альберт не только моложе ее, но до сих пор так и не повзрослел. Взрослеть – значит брать на себя ответственность за свои поступки, а этого он избегал.

Альберт изменился, но не повзрослел. Особенно он изменился за последние несколько лет, с тех пор как стал востребованным преподавателем. После многих лет, проведенных в Патентном бюро в ожидании лучшей работы, он наконец начал получать предложения от университетов не только в Цюрихе или Праге, но и в Лейдене и Утрехте. Милева знала, что он податлив, хочет, чтобы его считали обаятельным, и, как теперь оказалось, еще и тщеславен. Хотя и пытается это скрыть. Но она никак не ожидала, что семья будет значить для него все меньше и меньше.

Сидя в растерянности на кухне, Милева больше не может отделаться от воспоминаний о прошлом и от ощущения, что сейчас переживает момент, когда ее жизнь разделяется на две части: с Альбертом и после него. Как мальчики с этим справятся? Он был хорошим отцом, старался проводить с ними время. Ганс Альберт очень привязан к нему. «Ему придется труднее всего», – думает Милева, возвращаясь в комнату, и осторожно укрывает сына простыней, словно так она сможет защитить его от надвигающейся беды. Он достаточно взрослый, чтобы понять, что произошло. Однако о Гансе Альберте она беспокоится меньше, чем о Тэтэ, который на любое изменение реагирует болезнью. Она касается губами его потного лба. Температуры нет. Он спит спокойно – пока.

Она опять ощущает, что печаль накатывает и омывает ее как морской прилив. Так же, как осенью 1902 года, когда она села в поезд до Цюриха и уехала из Нови-Сада, оставляя с родителями маленькую дочку. Воспоминание о мгновении, когда она вышла из дверей комнаты, где в колыбельке лежала Лизерль, вызывает у нее боль, от которой она так и не оправилась.

«Я не оставила ее, я ее бросила. И никогда больше не видела», – думает Милева, прикусив губу. Со временем ее снова охватывают беспокойство и нерешительность. А еще сегодня рано утром она была так уверена в себе.

Глядя на спящих детей, она терзается неопределенностью, от которой некуда бежать. Боится самой себя. Боится, что ее одолеет еще большая слабость. Иногда с ней случается такое: ее сковывает тяжесть, оцепенение, которые не дают возможности двигаться. Тогда она не может подняться с постели, не говоря уже о том, чтобы ходить, хотя физически полностью здорова. Ей не хочется называть это состояние его настоящим именем, психическим заболеванием. Не хочется «накликать беду», как сказала бы ее мать. Называть вещи своими именами опасно, хотя иногда Милева думает, что это суеверие она унаследовала от родных, как черты лица, передающиеся в семьях по наследству. Все это она осознает и старается взять себя в руки, не поддаться искушению укрыться в своей темнице. Тогда она, конечно, не сможет уехать из Берлина. Если опять вернется в кровать, если уступит внутреннему порыву, который заставляет ее лечь, то нескоро встанет.

«Я не должна стать обузой для этих людей, которые так тепло нас приняли. Не могу поставить коллегу Альберта в неловкое положение. Фриц и Клара достаточно привлекли к себе внимание, приняв нас на время у себя. К кому еще я могла бы пойти в Берлине? Уж точно не к его родственникам. На самом деле, покидая квартиру, я уже сделала первый шаг к тому, чтобы расстаться с Альбертом. В тот момент, когда я с одним саквояжем в руках захлопнула дверь квартиры, я обрекла себя на уход. Он это чувствует и поэтому осмеливается посылать мне такие оскорбительные требования, понимая, что я не послушаюсь.

Посторонняя? Ну, пусть будет так».

Сейчас надо бы приготовить завтрак для мальчиков. Вскипятить молоко и снять пенку, маленький Тэтэ терпеть ее не может. Позже написать письма госпоже Гурвиц в Цюрих и родителям в Нови-Сад. Милева будет очень занята, это единственный способ не дать стенам внутри нее сомкнуться и превратить темницу в могилу. Печаль, которая охватывает ее, подобна давней боли в суставах, привычной, но оттого не менее мучительной. Как известь, которая откладывается в кровеносных сосудах, пока полностью их не перекроет.

«Вот так я и умру, – думает она. – Окаменевшей».

Надо как-то взять себя в руки, прежде чем проснутся домашние. После завтрака она пойдет с мальчиками в парк неподалеку от дома и сядет в тени. Она не любит летнюю жару в городе, когда раскаленный асфальт прилипает к туфлям. Ей трудно ходить, она все время спотыкается о малейшую неровность. Босоножки тяжелые, как зимние ботинки, особенно та, что с ортопедической подошвой, которую ей приходится носить из-за короткой ноги. Она привыкла к хромоте, со временем для нее это стало просто физическим фактом, а не изъяном. Но иногда кажется, что хромота становится решающей чертой, которая определяет ход ее жизни. Что-то вроде судьбы. Хромота как судьба – так ли это на самом деле? Сколько раз в юности она убеждалась, что для молодых людей внешность – самое главное. И не это ли стало одной из причин, по которой она ценила Альберта, умевшего разглядеть что-то за внешностью, за хромотой? Даже когда однокурсники обратили его внимание на это, Альберт в Милеве еще долго замечал иную красоту, и благодаря этому она, по крайней мере на время, забыла о своем изъяне. Сегодня она женщина-инвалид тридцати восьми лет, с огрубевшими чертами лица и седеющими волосами, которая с возрастом все больше хромает, а иногда и вовсе не может ходить. Женщина, которая не научилась жить без Альберта.

Еще немного, и мальчики встанут.

Зачем он вообще потребовал переехать в Берлин, если уже был влюблен в Эльзу? Особенно тяжело Милеве из-за Тэтэ. Он болезненный, в мгновение ока простужается или подхватывает что-нибудь похуже. Корь, ветрянка, свинка – нет такой детской болезни, которой бы Тэтэ не переболел. В отличие от старшего, Ганса Альберта, который, к счастью, ходит в школу, и это отвлекает его от мучительной ситуации дома. Супруги Габер стараются, но поведение Альберта их тоже ранит, и они не могут удержаться от комментариев в его адрес, пусть и сдержанных, по крайней мере в присутствии детей. Да и мальчики чувствуют, что ситуация ненормальная. Сам по себе приезд к Габерам уже был потрясением. Ганс Альберт понимает, что мать с отцом больше не разговаривают, что между ними напряжение. Но он не задает вопросов, а когда Тэтэ спрашивает об отце, то говорит ему: «Не беспокой сейчас маму, она тебе объяснит, когда у нее будет время». Когда мальчики проснутся, она им скажет, что скоро они вернутся в Цюрих, где привыкли жить. Это, возможно, облегчит расставание с отцом. Там у них друзья. Здесь им все чужое. «Мама, почему мы должны жить в Берлине?» – как-то раз спросил Тэтэ. «Потому что папа получил здесь работу и хочет быть с вами». «Но его же вообще не бывает с нами», – захныкал малыш. И был прав. Приезжая в Цюрих, Альберт проводил с ними гораздо больше времени, на озере или в горах. Он научил их любить природу и музыку, и в этом они действительно похожи на отца.

«Мне следовало быть осторожнее и подождать месяц-другой, прежде чем переезжать в Берлин, чтобы посмотреть, как Альберт будет справляться без нас. Может быть, он даже не позвал бы нас с собой? По опыту мне следовало быть более осмотрительной в том, что касается его решений. Это не первый случай, когда вся семья куда-то переезжает, а потом возвращается в Цюрих».

Она вспоминает, что такое уже было в 1911 году, когда они переехали в Прагу, куда Альберта пригласили на должность профессора в Немецком университете. Милева до сих пор помнит пражскую квартиру в Смихове[12]. Они приехали ранним вечером, квартира была новая, просторная и ярко освещенная. Это была их первая квартира с электричеством, а не с керосиновыми или газовыми лампами, и Милева пришла в восторг от такого новшества. Но когда она открыла кран в ванной, чтобы помыть руки, из него потекла ржавая вода. Ее приходилось кипятить. Из-за воды она опасалась за здоровье домочадцев, особенно Тэтэ, которому не было и года.

Но эти тревоги почти не касались Альберта, потому что он проводил дни вне дома, в университете. Или в литературном салоне Берты Фанты[13], или в кафе «Лувр», где собирались пражские интеллектуалы и художники. Альберт, который обычно ходил туда со своим коллегой Филиппом Франком[14], потом рассказывал ей, кто приходил в тот вечер и о чем они говорили, был ли это писатель Макс Брод[15], композитор Леош Яначек[16] или затворник Франц Кафка, который садился в угол и только слушал беседы других или музыку.

Прага оказалась тем городом, где Милева все больше осознавала, что они с Альбертом начинают жить совершенно разными жизнями. Что стало причиной? Рождение второго сына? Больше обязанностей по дому? Или ее все более заметная болезнь? Об этом она боится даже подумать. За этими мыслями таится бездна, к которой нельзя даже приближаться.

После рождения Ганса Альберта она быстро оправилась и пыталась жить как прежде. Совместные выходы в свет, лекции, визиты к друзьям, дискуссии в гостиной, музыкальные вечера. С ребенком ей было сложнее, но она по-прежнему была уверена, что они с Альбертом смогут работать вместе. Когда родился Тэтэ, они все еще были ein Stein[17], скалой, единым целым, как она говорила в шутку. Но с двумя детьми ей и в Цюрихе было трудно, не говоря уже о Праге. Иногда она думала, что если бы пришлось выбирать между заботой о детях и выходом в свет, то она выбрала бы кафе и интересную беседу. Забота о двух мальчиках, уборка и приготовление еды совершенно ее измотали, хотя в Праге у них была прислуга. Она едва дожидалась вечера, чтобы лечь.

«Мы потеряли друг друга задолго до Берлина».

Они отдалялись друг от друга, не спрашивая себя, почему так происходит. Милева все чаще впадала в мрачное настроение. Еще до Праги ее унынию, казалось, не будет конца. Она все реже появлялась в обществе, но и тогда чаще молчала.

Три года спустя в Берлине она думает, что дело было не только в детях. «Уже тогда я сознательно избегала общества, светской жизни. Мальчики и забота о них были отговоркой. Из-за этого я чувствовала себя виноватой. Благодаря доходам Альберта я могла время от времени нанимать няню, это дало бы мне возможность выходить и общаться с друзьями. Знаю, что решение полностью посвятить себя детям, и только детям, было нездоровым. Отчаянным. Словно они могли спасти меня. От невыносимой пустоты, которую оставила после себя Лизерль, пустоты, которую я с тех пор ношу в себе, как незаживающую рану. Меня больше не волновали карьера, выходы в свет с Альбертом и общение».

Психическое состояние Милевы ухудшается. Все чаще у нее возникает ощущение, как будто к ее ноге привязан железный шар. Когда она не обращает на него внимания, то почти не чувствует его веса. Как только удается забыть о нем и шагнуть, словно она свободна, шар тянет ее назад. Уже больше десяти лет она чувствует, что живет как человек, который однажды споткнулся и упал в колодец. В колодце темно, лишь изредка сверху пробивается слабый свет. Милева иногда кричит и зовет на помощь, но ее голоса никто не слышит. Проводит время, скорчившись в черной норе, боясь, что может погрузиться еще глубже. Узница без надежды на помилование. Другие определяют условия и пространство, в которых ей разрешено двигаться, глубину ее темницы, вес шара и даже интенсивность боли.

Милева помнит, как однажды в Праге посмотрелась в зеркало над раковиной и расплакалась. Со спутанными волосами и в грязном фартуке она даже самой себе напоминала какую-то горничную. Коллега Альберта, Филипп Франк, который случайно застал ее в таком состоянии, позже рассказывал, что Милева, вероятно, шизофреничка. Этот диагноз тогда был в моде. Разумеется, как и истерия. Она спрашивает себя, а не был ли Франк уже тогда в чем-то прав. Не столько в этом диагнозе, сколько в своем смутном ощущении, что с ней всерьез что-то не так. Альберт даже не обратил внимания на его слова. Как будто не слышал или не хотел знать, что с ней что-то происходит. У него для нее больше не было времени.

Возможно, ее сосредоточенность на материнстве постепенно отдалила их друг от друга. «Я перестала привлекать его?» – задавала она себе вопрос по вечерам в постели, когда ложилась одна или он засыпал, отвернувшись от нее. Он мгновенно проваливался в сон, а она с тоской прижималась к его спине, согреваясь теплом его тела. Было ли отдаление от Милевы причиной того, что он влюбился в Эльзу, придумал «Условия» и запретил близость?

Почему мы больше не можем разговаривать? «Давай поговорим», – иногда предлагала она ему, когда он появлялся в дверях поздно ночью. Он смотрел на нее с удивлением и тоской. «Я устал», – обычно был ответ.

«И я устала», – думала Милева, но вслух этого не произносила. От чего она могла устать? Он даже пожаловался Карлу Зелигу[18], который вовсе не был его близким другом, что жена стала замыкаться в себе, жалуется и всегда в плохом настроении. Приходило ли вообще Альберту в голову, что она страдает меланхолией – или депрессией, как теперь по-новому называют эту болезнь? Он понимал, что серьезное психическое расстройство, как бы оно ни называлось, требует помощи. И если бы признал, что ее тревога и безнадежность вызваны болезнью, то, возможно, ему пришлось бы что-то предпринять, чтобы ей помочь. Но он с подозрением относился к психическим заболеваниям. И избегал любых ситуаций, которые могли бы отнять у него время, предназначенное для исследований и написания статей.

Он нашел более интересную компанию, а Милеву предоставил самой себе. «Ты случаем не ревнуешь к науке?» – подшутила над ней подруга Хелена в письме из Белграда. «Да, и не только к его занятиям наукой, но и к его друзьям», – призналась она себе, но от этого нисколько не стало легче.

Беспокойство, грусть, отчаяние, безразличие, отупение. Ей хорошо знакомо, как одно из этих состояний переходит в другое, потому что это все происходит уже не в первый раз. Она начала ощущать это задолго до Праги. В который раз она чувствует, как почва уходит из-под ног.

Если не взять себя в руки, то она утонет в раковине, в грязной воде.

Утешает, что она решила покинуть Берлин. «Так мало зависит от меня, – размышляет Милева, убирая наконец посуду с кухонного стола. – Раньше мои решения ограничивались квартирой и мальчиками: вытри нос, надень шарф, на улице холодно, закрой дверь, передай мне газету, что бы ты хотел сегодня на обед, Альберт. Когда тебя ждать?»

«Больше никогда», – подумала она, и рука ее дрогнула, а чашка скользнула в мыльную воду.

Когда она моет тарелки и чашки, то знает, что на самом деле держится за них. Вещи – единственное, за что можно ухватиться на этой берлинской кухне, как и на пражской или цюрихской. Вещи дают ей ощущение бытия. Без них она была бы совсем потерянной.

Обо всем свидетельствуют лежащие перед ней письма, написанные рукой Альберта.

Она возвращается к «Условиям», параграф Б, пункты 1 и 2 – о запрете на общение и совместные путешествия. Он специально включил эти пункты. Альберт знает, что для Милевы это единственное удовольствие, что она жаждет его общества, в котором он ей полностью отказал. А путешествия? Она уже и не припоминает, когда они путешествовали вдвоем. Если не считать недавний пасхальный визит к Марии Кюри в Париж. Они выходили в свет и общались, Мария познакомила их со своими друзьями-учеными, так что ни плохое настроение Милевы, ни отсутствие интереса к ней Альберта никому не бросились в глаза.

Мария не стала тратить время на разговоры с Милевой, насколько рамки приличий позволяли не обидеть гостью. Пришлось признаться себе, что Мария была не их общей подругой, а подругой Альберта. Ради бога, о чем Мария могла бы беседовать с физиком без диплома, домохозяйкой? Не о «женских» же проблемах или о детях. Или о своем молодом любовнике, помощнике Поле Ланжевене[19], который ради нее оставил жену? В те дни их отношения шокировали не только tout Paris[20], но и многих ученых и коллег по всему миру. Даже ее вторая Нобелевская премия, по химии, полученная в 1911 году, не спасла ее от резких нападок из-за связи с Ланжевеном. Получив от Шведской академии уведомление с рекомендацией не присутствовать на церемонии награждения, Мария ответила, что не понимает, как ее научная работа связана с ее частной жизнью, и отправилась в Стокгольм. Альберт тогда отправил ей письмо поддержки:

Не смейтесь надо мной, потому что пишу Вам, хотя мне нечего сказать особенно умного. Но меня настолько возмутил примитивный способ, каким публика осмеливается обращаться с Вами, что мне просто необходимо выразить свои чувства. Обязан сказать Вам, насколько я восхищаюсь Вашим интеллектом, Вашей целеустремленностью и Вашей порядочностью, и считаю, что мне несказанно повезло познакомиться с Вами в Брюсселе*.

Альберт не осуждал ее за эту связь и был прав, считает Милева. Хотя тогда она еще не знала, что вскоре то же самое можно будет сказать и в адрес ее мужа. Теперь ей кажется, что он поддержал Марию не только из дружеских побуждений, но и ради себя, поскольку нападки на Кюри пришлись на начало его отношений с Эльзой.

Насколько Милева могла заметить во время пребывания в Париже, Марию не слишком беспокоили сплетни. Жаль, что им не удалось тогда сблизиться. В конце концов, Мария Кюри была единственной женщиной, единственным человеком за пределами семейного круга, кто мог вызвать у Милевы угрызения совести из-за того, что та не защитила диплом в Политехникуме и не получила докторскую степень, как планировала. Мария Кюри была образцом для подражания для Милевы, для той Милевы, которая в 1896 году поступила в Политехникум. Более того, Мария, получив первую Нобелевскую премию в 1903 году вместе с ныне покойным мужем Пьером, вселила надежду в Милеву, работавшую по ночам над математическими расчетами Альберта. У Марии были карьера, брак, дети и две Нобелевские премии. Милева хорошо помнит, как подумала, глядя на нее, что и сама могла бы вести себя с мужчинами так же уверенно и независимо.

Милеве не хватало всего половины дипломного экзамена. Если бы она сдала устную часть, то могла бы пойти по пути Марии Кюри и посвятить себя науке. Возможно, и не добилась бы Нобелевской премии, но занималась бы тем, чем всегда хотела и что любила. На научных конференциях и в обществе Альберт представлял бы ее не как супругу, а как коллегу. Если бы она не встретила его, если бы она не стала так зависима от него, если бы у них сразу не появилась Лизерль… Эта половина экзамена стояла между ее реальностью и возможностью совершенно другой жизни.

«Мне нужно перестать увлекаться такими мыслями, от этого становится только хуже», – размышляет Милева, сидя на кухне, до сих пор одна.

Иногда она все еще чувствовала прежнюю близость с Альбертом, особенно когда они вместе музицировали. Но и это случалось все реже и реже. В Цюрихе в последнее время ему часто аккомпанировала на скрипке Лизбет Гурвиц, дочь их профессора, а Милева сидела среди слушателей, тихая, словно онемевшая. Как она могла допустить, что из их отношений исчезла даже музыка, которая их сблизила? Она и сейчас может по памяти воссоздать сцену в комнате студенческого пансиона фрау Энгельбрехт. Они с Хеленой, Ружицей и Миленой внимательно слушают, как Альберт играет Моцарта на скрипке, которую он тогда, как и сейчас, всегда носил с собой. Было что-то трогательное в его выступлении, в том, как музыка преображала молодого человека, известного своими едкими замечаниями, отвращавшими от него даже тех, кто на первых порах был к нему расположен. Во время игры он становился другим, более мягким, нежным, открытым. Когда она ему аккомпанировала, совместная игра, точно так же, как совместные занятия наукой, сплетала невидимые нити, крепко привязывавшие их друг к другу.

Сидя над письмами Альберта, она слышит оглушающий шум крови у себя в ушах. Думает, что ей необходимо что-то предпринять ради детей, которые зависят от нее, особенно сейчас. Может, дети и стали причиной больших перемен, которые с ней случились, но точно так же благодаря им у нее была воля к выживанию.

Она чувствует горечь во рту. Оглядывается в поисках чего-нибудь сладкого, чтобы смягчить неприятный привкус. Вообще-то она не любит сласти, но иногда съедает шоколадку или берет у мальчиков ментоловые конфеты, которые им так нравятся. «Мама, ты снова грустила?» – спрашивает Тэтэ, когда видит, что в жестянке стало меньше конфет.

Она достает из кухонного шкафа чайник. Лучше всего сделать себе чаю. Ищет ромашку, она хорошо успокаивает. И несколько капель валерианы, но ее она забыла в Цюрихе. Ромашку не находит, только черный чай, который у нее дома называют «русским». Из кладовки приносит повидло. То, сливовое, из Кача, которое приготовила ее мать. Милева вспоминает, что забрала одну банку с повидлом из квартиры, потому что дети его любят. Она открывает банку и зачерпывает ложечкой густую, почти черную смесь, которая медленно тает во рту, как лекарство. Горечь исчезает. Вкус повидла воскрешает в ее памяти образ матери, склонившейся над кастрюлей у плиты, пока они с Зоркой ждут, чтобы попробовать. Когда черная смесь кипит, на весь дом пахнет сливами. Затем еще жидкое повидло осторожно разливают по банкам. Мама до сих пор готовит его каждую осень и обычно с оказией посылает в Цюрих пару банок.

Если бы только Альберт не написал это наглое, жестокое, эгоистичное послание! Было бы ей тогда легче? Слова, написанные синими чернилами на белой бумаге, кажутся безжалостно официальными.

Мучительная ситуация с Альбертом продолжается уже некоторое время. На самом деле Милева согласилась приехать в Берлин, потому что надеялась: это даст им обоим возможность снова сблизиться. И что вышло? Он нашел квартиру, достаточно большую, чтобы разместиться в отдельной комнате и поставить там не только письменный стол, но и кровать. Они уже и так спали в разных комнатах, а теперь Альберт хочет полной автономии. Так что же им тогда остается, если они не будут даже разговаривать? К тому же он укрылся у своего дяди Рудольфа, вероятно опасаясь реакции Милевы на «Условия». По совпадению, там живет и Эльза Лёвенталь, разведенная дочь его дяди, со своими взрослыми дочерями от первого брака, Илзой и Марго. Та самая Эльза, с которой он переписывается уже два года. Когда Милева показала ему поздравительную открытку от Эльзы, он был груб и лгал, что у него с Эльзой ничего нет. Она поняла, что это ложь, сразу же, как только они приехали в Берлин. Теперь ей кажется, что именно Эльза могла быть настоящей причиной, по которой он согласился на работу в Берлине.

«Альберт наверняка ушел от меня и мальчиков не в поисках покоя», – думает Милева и чувствует, как все больше ожесточается. Вот почему он упоминает «близость»… ты не будешь ожидать от меня близости и не будешь меня ни в чем упрекать. Как бы она ни была разочарована, этот абзац снова вызывает у нее улыбку. Теперь их близость сводится к избеганию прикосновений, поэтому ей смешно, что сейчас на бумаге он использует такие жесткие формулировки. Она подозревает, что идея этого абзаца принадлежала не ему. Милева уверена, что, прежде чем отдать Габеру, он показал «Условия» Эльзе. И был весьма горд тем, как он их составил. «Видишь ли, я женат на этой женщине, но у нас больше нет ничего общего», – должно быть, сказал он ей. Для Эльзы бумага должна была послужить письменной гарантией, своего рода барьером между телами Милевы и Альберта. Будь у Милевы возможность, она сказала бы ей, что этот параграф совершенно лишний, потому что между ними нет никакой близости. Если бы могла, она бы предупредила эту даму, с которой встречалась всего один раз, что и раньше сомневалась в верности Альберта, но не хотела даже думать об этом. У нее не было сил бороться. Куда бы ее это привело? Предъяви она ему обвинения, он наверняка солгал бы, как солгал об Эльзе. Но до сих пор ни один его флирт не угрожал их браку.

На самом деле Милева избегала мыслей об этой его склонности. Верила клятвам Альберта, что флирт для него всего лишь поза, способ потешить свое мужское тщеславие. Когда они уже были женаты, она однажды упрекнула его, что он слишком очевидно пытается привлечь внимание знакомой дамы. Альберт отреагировал как обиженный ребенок. «Не принимай это всерьез, Мица. Это всего лишь игра, поверхностное увлечение, – сказал он ей. – Тому, что нас связывает, не может угрожать ни одна из женщин, с которыми я флиртую и которые флиртуют со мной».

Этих слов было достаточно, чтобы поверить. Так ей было легче, несмотря на подозрения, которые продолжали ее терзать. Эльза – доказательство, что она была права. Слабое утешение лишь в том, что Альберт, скорее всего, не останется с ней надолго. Эльза сможет сама легко в этом убедиться, выходя с ним в свет. По тому, как он смотрит на женщин, как он к ним подходит и как старается их очаровать, она легко сделает вывод, о чем он думает и чего хочет. И ей следовало бы подумать о своих дочерях, которые моложе и привлекательнее матери. Говорят, что Илза – настоящая соблазнительница. Неужели Эльза верит, что Альберт останется к ней равнодушен?

Милева думает о том, как давно не чувствовала прикосновения его рук, даже дружеского объятия. И как его тело посылало ей сигналы задолго до того момента, когда она полностью осознала перемены в отношениях. Она намеренно не обращала внимания на язык тела. Ей хотелось верить, что между ней и Альбертом существует прочная связь, несмотря на отдаление, на ее частые и громкие упреки и ссоры и даже на других женщин, возникавших в его жизни, о которых он лгал, что они просто друзья. Вера в эту связь между ними ослепила ее.

Облокотившись на стол, Милева ждет, когда закипит вода. Погружаясь в отчаяние и желая, чтобы Альберт не писал эти отвратительные «Условия», она все еще питает какую-то наивную, теперь уже бессмысленную надежду, что их отношения могут измениться. Ищет ли она оправдание для Альберта? Да. А как иначе ей оправдать себя за то, что так долго жила с ним, с мужчиной, который теперь обращается с ней таким унизительным образом? После стольких лет, прожитых вместе, Милева осознаёт, что их отношения были основаны не только на близких интересах, доверии и поддержке, но и на его юношеской неуверенности и неопытности с женщинами. Ей потребовалось время, чтобы убедиться – Альберт стал мужчиной, сексуальный аппетит которого растет вместе с его социальным успехом. Ее поддержка значит для него все меньше и меньше. Помнится, она написала подруге: Я надеюсь и желаю, чтобы слава не оказала решающего влияния на его человечность*. Когда Милева это писала, то не вполне осознавала, что это с ним уже происходит. Однако самое худшее, что требования Альберта фактически заставляют ее увидеть не только его истинное лицо, но и свое собственное. Она не может не спросить себя, кто она и в чем провинилась перед Альбертом, чтобы пережить такое.

В простом указании мужа, где говорится, что она должна заботиться о стирке белья, еде и чистоте, нигде не упоминаются ее права, перечисляются только обязанности. Со временем она превратилась в домохозяйку и гувернантку на службе у мужа. В обмен на это он ее содержит. Подобные отношения в браке вполне обычны, большинство людей в их окружении живут именно так. Но Милева никогда даже не думала, что после многих лет учебы останется домохозяйкой. И согласиться на его условия – значит опуститься еще на одну ступень и стать обычной прислугой.

Это те тихие девушки, обычно из деревни, которые открывают двери, потом принимают шубы у дам, а у господ – шляпы и пальто. Провожают их в гостиную. Подают напитки, закуски, ужин. Никто не обращает на них внимания. Достаточно сказать «большое спасибо», и девушка кланяется и выходит из салона, понимая, что она здесь лишняя. Ненужная. Невидимая. Хозяйки следят за тем, чтобы девушки были не слишком молоды и не слишком красивы. Чтобы не привлекли внимания господина. Случается, знаете ли, об этом перешептываются. Но даже невзрачность служанок не мешает господам иногда вспоминать о них по ночам. Госпожа не в настроении, у нее болит голова, она удалилась в свою комнату. Практично иметь в доме еще одну женщину, хотя бы на одну ночь, пусть только на замену. Господин пробирается в ее маленькую комнатку. Ну и что, что не красавица, он же приходит не для того, чтобы на нее смотреть. А позже, если девушка будет благоразумна, то получит еще несколько франков или марок. Или увольнение без рекомендации.

«Я была бы прислугой, но не такой, а старой, измученной служанкой», – думает Милева.

Она спрашивает себя: кого Альберт в ней видит? Прежде всего мать своих детей. И что еще? Что именно он имел в виду, когда писал: …перестанешь со мной разговаривать, если я тебя об этом попрошу; покинешь мою спальню или кабинет, если я этого потребую?

«Условия», сформулированные таким образом, – всего лишь проявление его крайней дерзости, способ избавиться от нее, чтобы продолжить роман с Эльзой? Иначе зачем он снял квартиру, в которой они жили, только на свое имя? Где бы она прислуживала ему и следовала строгим инструкциям, если бы они вообще не жили вместе?

Милева наливает чай в чашку. Переливает через край, и темная жидкость оставляет пятна на блюдце. Глаза наполняются слезами. Она облокачивается на стол и роняет слезы в чашку.

Отчаяние сжимает холодные пальцы вокруг ее горла на берлинской кухне.

Она рассеянно набирает еще одну ложку повидла. Она предпочла бы вернуться в детство. Спряталась бы на смотровой площадке, построенной рядом с домом в Каче. Оттуда смотрела бы на аистов в гнездах на крыше, на фруктовый сад и луга, заросшие клевером. И на небо. Мысль о небе возвращает ее к реальности. «Вот что у нас было общего, – думает она. – Нам нравилось часами любоваться ночным небом и рассуждать, и это нас связывало крепче всего».

В начале учебы они оба чувствовали себя одинокими и неуверенными в себе. Она – хромоножка, провинциалка с Балкан, девушка, к которой молодые люди не проявляли никакого интереса. Он – замкнутый чудак, идеи и поведение которого высмеивались. Как их отношения, начавшиеся с обоюдной поддержки, переросли во взаимопонимание? Поначалу она не поддавалась своим чувствам. Попыталась учиться в Гейдельберге – и только ради того, чтобы с нетерпением ждать его писем? Ей надо было остаться в Гейдельберге. Она бросила учебу в Цюрихе, чтобы сбежать от Альберта. Уже осенью 1897 года она предчувствовала, что ее ждет, если она вернется в Цюрих. Боялась своих чувств к нему и близости, которой раньше никогда не переживала. Противилась серьезным отношениям, которые могли бы затруднить ее учебу. Пыталась контролировать свои эмоции, днем посвящая себя лекциям, а по вечерам чтению. Написала ему лишь несколько сдержанных писем. Пыталась избегать сближения с Альбертом, которое угрожало четко спланированной цели: защитить диплом и устроиться на службу. С этими пожеланиями отец провожал ее в Цюрих, потому что из всех стран, где говорили на немецком, только в Швейцарии женщины могли получать высшее образование.

Той зимой, проводя время с Альбертом каждый день, она поняла, что ей все труднее обходиться без него. Днем, во время занятий, она о нем не думала, но по вечерам очень по нему скучала. Оба они уже привыкли делиться друг с другом каждой мыслью, каждой новой идеей и опытом. Без этого отклика, без реакции другого ничто словно не имело смысла. У них уже сложились отношения, в которых им было хорошо, они уже стали зависимыми друг от друга, зеркальным отражением друг друга. Милева привыкла к одиночеству и считала, что оно дает ей свободу посвятить себя учебе. Но учиться вместе с Альбертом, обсуждать темы, интересные им обоим, она находила еще более привлекательным. Их отношения начались с интереса к науке, идеям и обмену мнениями, но вскоре переросли в чувство взаимной принадлежности. Она больше не могла понять, где были ее идеи, мысли и планы, а где – его.

Теперь ей кажется, что они встретились очень давно. Она почти забыла мягкость его губ, первые прикосновения и чувство, что больше не одинока. Она обрела доверие к человеку, который хорошо ее знает и на которого она может положиться в любой момент. Именно доверия, которого они достигли за пятнадцать лет совместной жизни, ей будет больше всего не хватать. Если бы только они могли снова, как в студенческие годы, сесть за стол, взяться за руки и разговаривать. «Как в те вечера, когда его глаза так ярко сияли», – подумала Милева. Они говорили о свойствах света, но ее внимание привлекло его лицо. И она точно помнит, как в какой-то момент, когда он обнял ее за талию и притянул к себе, уже не понимала, что он говорит, а просто слушала звук его голоса и отдавалась его прикосновениям.

«Если бы мы сейчас снова сидели вместе, лицом друг к другу, если бы он появился на этой кухне и сказал: "Мица, прости меня" – что бы я сделала?

Я бы сказала ему, что уже слишком поздно. Совершенно точно».

Милева на мгновение прислушалась к звукам снаружи. Звон трамвая, шаги во дворе, открывание и закрывание дверей… Город просыпается. Если бы подруга Милица из пансиона фрау Энгельбрехт могла слышать ее мысли, то назвала бы ее суфражисткой. Девушки изучали биологию, языки, химию, литературу, но на уме у них было одно – выйти замуж. Чем Милева отличалась от них? Тем, что не думала о замужестве. Но спустя пятнадцать лет ее мысли оказались заняты именно браком.

Милева обожает сыновей, но иногда ей противно быть матерью. Дети, вместо того чтобы быть радостью, могут стать обузой. В такие моменты ей кажется, что она, как и многие другие женщины, платит слишком высокую цену за материнство. Хотя на самом деле она отказалась от занятий физикой из-за нервного срыва, от которого так и не оправилась, и, хотя у нее не было сил или поддержки Альберта, чтобы бороться за себя, отказ от карьеры и забота о детях оставили в ней зияющую пустоту.

«Я низвела себя до положения матери», – думает Милева, понимая, что слово «низвела» для женщин, считающих материнство благословением и высоким долгом, могло бы звучать как обесценивание их жизни.

Кому она может пожаловаться на чувство опустошенности? Матери? Сестре? Возможно, Кларе, на кухне которой сидит. Все-таки Клара – первая женщина, окончившая химический факультет Вроцлавского университета. «Мы начинали одинаково, – думает Милева. – Но я не закончила учебу, а она не стала матерью»[21]. Нет, лучше никому о себе не рассказывать. Клара может спросить, почему Милева не защитила диплом, и ответ на этот вопрос будет тяжелым, мучительным и длинным. Не хочется никому об этом рассказывать… Сама она едва осмеливается об этом вспоминать.

«Иногда меня поражает, как мало мы знаем о себе, о своей внутренней вселенной. Об этой вселенной Альберт не имеет ни малейшего представления».

Она возвращается к «Условиям». Белье! После всего. После многих лет знакомства, после одиннадцати лет брака, после нищеты, холода, а иногда и голода, которые они пережили вместе. После притеснений профессоров, которые отказывали ему в рекомендации на место ассистента в университете. И, наконец, после 1905 года, когда он опубликовал четыре статьи в «Анналах физики»[22], которые стали фундаментом его будущей научной карьеры. Она помогала ему просматривать новейшую научную литературу. Разрабатывала вместе с ним идеи, пытаясь всесторонне их рассмотреть, задавая вопросы, провоцируя его, возражая ему. Ему недоставало именно этого – собеседника примерно с такой же подготовкой, как у него. Тогда он еще не осмеливался полемизировать с гигантами вроде Хендрика Лоренца[23] или Макса Планка[24]. Он был всего лишь младшим экспертом Патентного ведомства. Она трудилась над математическими доказательствами его теорий, без которых он не смог бы опубликовать свои работы. Это ей удавалось лучше, чем Альберту. Конспектировала иностранную литературу. Под его именем писала обзоры специальной литературы. Как вообще он мог это успевать? С утра до вечера, шесть дней в неделю он сидел в Патентном бюро. Время, «украденное» на службе, он использовал, чтобы писать диссертацию. А когда только начал преподавать, она готовила его лекции. Каждую из своих гипотез он сначала проверял в разговоре с ней. Милева была всегда рядом, всегда под рукой. Она хорошо помнит, как часто они засыпали на рассвете, над книгами и тетрадями.

В то время для него было важно, чтобы она подбадривала его и поощряла писать. Сколько раз он говорил ей: «Мица, где бы я был без твоей поддержки?» Она не считала это своей особой заслугой. Во-первых, потому что знала: он исключительно одарен в области теоретической физики. Вторая причина была практического характера: он нуждался в помощи. Для получения даже самой низшей должности на факультете ему нужны были публикации. Она могла бы потребовать, чтобы они подписывали научные статьи вместе, но это не имело смысла. Как она могла начать карьеру ученого, если даже не окончила университет? Не защитив диплом, она осталась и без докторской степени.

Круг смыкался. Милева почувствовала тревогу, которая уже не покинет ее никогда.

Это было так давно, когда он давал ей черновики с математическими задачами и она бросалась решать их. Или уходил из дому и оставлял ей задания на столе. Так же, как сейчас. Только речь уже не о математике. Милева снова разглаживает ладонью листы бумаги на столе. Теперь ей совершенно ясно, и что особенно оскорбительно для нее, – он не оставил ей бумаги с цифрами. Она привыкла получать от него математические задачи, уравнения и формулы. Вместо них на бумаге приказы и правила поведения!

Ей трудно поверить, что Альберт ведет себя так, словно все забыл, абсолютно все. «Как так случилось, что теперь мне приходится заботиться о стирке его белья? Как вообще дошло до того, что он, тот самый Альберт, ее возлюбленный Альберт, сегодня вместо математических задач оставляет на столе инструкции по поведению?»

Ожидая, когда проснутся дети, Милева думает о том, что такой поворот событий, включая побег к Эльзе, не должен был так уж ее изумить. Неужели она действительно забыла, что однажды пережила нечто подобное в Цюрихе? Когда в 1909 году Альберт наконец получил должность профессора в Цюрихском университете, эта новость была опубликована в местных газетах. Вскоре ему пришло письмо от некой Анны Мейер, в девичестве Шмидт. Знакомая пробудила в Альберте их общие воспоминания. Они сблизились в отеле, где Альберт проводил лето с родителями около десяти лет назад. Ее письмо было расплывчатым, но все же наводящим на размышления. Она поздравляла его с назначением и выражала надежду, что они вновь увидятся.

Альберт был в восторге от ее письма. Он галантно ответил, что у него остались приятные воспоминания о том лете:

Я, возможно, даже больше, чем Вы, дорожу воспоминаниями о чудесных неделях, которые мне было позволено провести рядом с Вами в отеле Paradise*.

В ответе он указал для будущей переписки свой служебный адрес, а не домашний.

Письмо случайно оказалось в руках Милевы. «Кто эта женщина, Альберт? Почему ты указываешь адрес бюро?» – спросила она. Удивительно, но Альберт не подготовил убедительного объяснения. Было понятно, что адрес бюро – доказательство его бесчестных намерений – разумеется, бесчестных по отношению к Милеве. Он не пытался защищаться. Милева строго, как непослушному мальчику, велела ему немедленно вернуть письмо отправителю. У нее на глазах он положил письмо обратно в конверт и поставил адрес. Но прежде чем запечатать, под ее надзором написал, что не совсем понял письмо госпожи Мейер. Милева решила, что лучше сделать вид, что он не понимает намеков дамы.

Она полагала, что это позволит избежать больших неприятностей, но ошиблась. Письмо снова попало не в те руки – к мужу Анны, Георгу Мейеру, который потребовал от Альберта объяснений. Для мужа это было делом чести, хотя Анна и Альберт никогда больше не встречались. Возмущенная Милева сама ответила господину Мейеру. Она сделала это за спиной Альберта. Пожаловалась на непристойные намеки жены. Узнав об этом, Альберт был шокирован. Хотя он и презирал мелкобуржуазные понятия о чести и пристойности, поведение Милевы счел неприемлемым. Он написал письмо Мейеру, в котором объяснил неслыханный поступок Милевы ее крайней, необоснованной ревностью. Позже Микеле Бессо[25] признался ей, что Альберт был в ужасе от ее вспышки ревности. «Ее любовь душит меня, – жаловался он, – она не прощает и не забывает».

В задумчивости Милева кладет руку на сердце, словно проверяя, бьется ли оно еще. Она и сейчас не в силах сохранять спокойствие, когда вспоминает его письмо к Анне Мейер. Неприятно было подозревать Альберта в неверности – от этого слова он отмахивался как от мелкобуржуазного предрассудка, что когда-то ей было так симпатично. Но после появления в их жизни Эльзы она уже не могла закрывать глаза. Альберт, ее Альберт изменял ей. Кто знает, сколько раз и до Эльзы? Друзья деликатно предупреждали ее, но она не обращала внимания, подсознательно защищая себя от боли.

После Праги она все яснее чувствовала, как он вытесняет ее из своей жизни. Она больше не была ему ровней. Ему не нужна была ее поддержка. Он проводил больше времени с соседом, врачом Генрихом Цангером[26] из дома на Муссонштрассе, куда они недавно переехали. Бывало, он разговаривал с ним всю ночь, а с ней едва перекидывался словом. Переписка с Планком, Лоренцом, фон Лауэ[27] и другими занимала все его свободное время. Теперь он реже выходил на прогулки в парк или на природу с мальчиками, хотя знал, как их это радует. А с математикой вместо нее Альберту помогал Якоб Лауб[28]. Якоб был приятным молодым человеком, и Милеве нравились его непосредственность и чувство юмора. Но вовсе не то, что его присутствие означало, а именно – она была отстранена от исследований Альберта, уверявшего, что так он хочет облегчить ей заботу о детях.

«Да, Альберт, спасибо тебе».

Неужели столь многое изменилось в 1910 году, когда родился Тэтэ? Дети и его преданность науке так изменили их отношения? Почему она потеряла интерес к науке, написанию статей и исследованиям? Когда он в последний раз обращался к ней с какой-нибудь задачей? Она помнит, как однажды, еще в Берне, он примчался домой из бюро и возбужденно стал рассказывать о человеке, находящемся в свободном падении. Это был ноябрь 1907 года, она точно помнит. «Человек, находящийся в свободном падении, не чувствует своего веса», – сказал он с порога. Он лихорадочно вышагивал по кухне, повторяя эти слова, почти крича от возбуждения. Ганс Альберт только что заснул, и она рукой дала ему знак не шуметь. «Успокойся и объясни мне не торопясь. Какой человек? Почему он падает? Почему его падение важно?» На кухне, во время еды, он объяснил ей идею, из которой позже выведет принцип эквивалентности[29]. «Мица, это самая удачная мысль, которая когда-либо приходила мне в голову», – говорил он, запихивая еду в рот и даже не замечая, что в тот день она подала его любимое блюдо, чечевичное рагу с сосисками.

Позже из этого озарения получилась целая статья о гравитации. Милева была тестовой аудиторией. Она знала, как заставить его собраться и не спеша сформулировать свои мысли. Но это произошло еще до рождения Тэтэ.

Несколько лет спустя, в начале 1911 года, они впервые за долгое время путешествовали вместе. В поезде на Лейден было холодно, отопление было слабым, но Альберт сначала снял пальто, потом пиджак, а потом и джемпер. Сильное возбуждение согревало его изнутри настолько, что она подумала, будто у него жар. И не из-за поездки с ней или лекций, которые он готовился читать. Он был взволнован встречей с профессором Хендриком Лоренцем. Из-за этого не сомкнул глаз всю ночь. В холодном вагоне они вновь обсудили взгляды Лоренца на квантовые частицы. Она не могла представить себе их отношений без подобных разговоров, будь то о квантовых частицах, свойствах жидкостей или фотонах.

Потом такие беседы постепенно сошли на нет. Из-за его работы в Политехникуме, когда он наконец получил должность приват-доцента, она все реже и реже видела его в течение дня, а по вечерам встречалась с ним, только если сама шла на концерт или в театр. Домой он возвращался поздно. Намеренно, была убеждена она. Сначала Милева пыталась следовать за ним во время его блужданий по городу, по тавернам и концертам. Ей было нелегко отказаться от общения с Альбертом. Если она знала, что где-то с ним столкнется, то приносила бутерброды или пирожные, хотя знакомые смеялись над ней. Вечером, перед тем как лечь спать, оставляла для него на плите ужин, а на столе – тарелку и столовые приборы. Часто по утрам она находила еду нетронутой.

Иногда она его удивляла. Обнимала его и говорила: «Давай забудем все ссоры». Это поднимало ему настроение. Тогда между ними еще были тепло и сердечность. Он играл с детьми, а иногда они вместе отправлялись на прогулки по ближним холмам, и тогда Милева была в хорошем настроении. Их квартира по-прежнему оставалась их домом. А для нее – укрытием, убежищем от мира и местом, где она все еще чувствовала себя защищенной.

Приступы ревности Милевы не отрезвили Альберта. Он не задавался вопросом, почему она так себя повела. Было ли это только из-за Анны или у Милевы могли быть и другие причины для вспышек агрессии? Словно ему больше не было до нее дела. Спустя некоторое время после эпизода с Анной они отправились на прогулку с Марией Кюри, которая приехала к ним с ответным визитом. Милева предпочла бы забыть эту прогулку из-за поведения Альберта. Он вообще не мог сосредоточиться на разговоре. Всю дорогу развлекал няню девочек Кюри, молодую девушку, которой это, разумеется, льстило. Милеве было интересно, заметила ли это Мария, и если Альберт так открыто в присутствии жены флиртовал с девушкой, то как же он ведет себя, когда ее нет рядом? Когда она наблюдала, как он развлекает незнакомку, ей казалось, что она сама становится незаметной, как старое кресло. Альберту было все равно, была ли она с ним или нет, он больше не замечал ее. Уже тогда он видел в ней только мать и домохозяйку, а не женщину. Так же, как когда написал «Условия».

А ей становилось все труднее переносить свои болезнь и одиночество. Когда они были моложе, он нуждался в ней. Она была сильнее. Позже Милева все больше и больше нуждалась в нем, а у него для нее было все меньше и меньше времени. «Подруги жили далеко, в Белграде, Вене и в Нови-Саде», – думает Милева, поднося к губам остывший чай.

Она вспоминает свою лучшую подругу Хелену и как писала ей:

Уверена, что женщины гораздо дольше сохраняют память о том прекрасном периоде, который мы называем молодостью, и что они подсознательно хотят, чтобы так продолжалось и дальше… Мужчины всегда лучше приспосабливаются к настоящему моменту*.

Она не могла бы точнее описать свои опасения за Альберта, свои мрачные предчувствия.

Ее обдает волной жара. Она расстегивает верхнюю пуговицу блузки. И юбка ей тесна в талии. Она толстеет. Вот прямо сейчас замечает, что толстеет, самое время думать о таких глупостях!

Возможно, стало бы легче, если бы она могла кому-то довериться. Но кому? Кларе она сказала ровно столько, сколько посчитала нужным в данной ситуации. Маме и Зорке и без нее тяжело. Зорка все равно не сможет ей помочь. «Она сторонится людей», – с тревогой написал ей отец. Каждый раз, когда Милева ее видела, Зорка казалась все более странной и замкнутой. Это потому, что она тоже хромает? Может ли только это быть причиной? Приезжая в гости, Зорка и сама, много раз замечая отсутствие Альберта, спрашивала сестру, как она может так жить, почему терпит его пренебрежение. «Из-за детей», – отвечала она кратко. Если пуститься в более долгие объяснения, сестра все равно ничего не поймет. Что знала Зорка о браке? У нее были определенные подозрения относительно Альберта. И правда, Альберт бывал циничным, а порой и злобным. Даже ее хорошие подруги по пансиону не терпели его неуместных шуток. Но подруг нет рядом. После замужества она отдалилась от них, словно брак был своего рода тюрьмой. И подругам она не смогла бы откровенно признаться в своем поражении. Милева вспомнила, как писала в письме Юлии накануне ее свадьбы:

Не стоит ожидать слишком многого от мужчин, мне это хорошо известно!*

Неужели она забыла свои собственные слова?

Мальчики сейчас встанут. Первым в дверях появится Ганс Альберт в пижаме. Ему уже десять лет. За последний год он вытянулся и приобрел серьезное выражение лица. Замкнутый, молчаливый. Ему нравится сидеть в своей комнате и читать технические книги. «Будет инженером, я это уже вижу», – говорит о нем Альберт, и Милева слышит неодобрение в его голосе. Тэтэ болтлив, он еще совсем малыш, хотя ему четыре года. Как только он проснется, сразу сядет к ней на колени. «Мама, поцелуй меня», – прикажет ее маленький ласковый мальчик.

Милева съедает еще ложечку повидла, ей становится лучше. К черту талию. Кто теперь будет думать о внешности? И зачем? Внешность не была ее главным достоинством, даже в молодости. Не сказать чтобы мужчины когда-то смотрели ей вслед, даже Альберт. Она понимала, что ее внешность всегда имела второстепенное значение. Некоторые из коллег восхищались ее интеллектом. Альберт вел себя так, словно не замечал, что она хромает. Он даже сказал это вслух. Когда кто-то спросил его, видит ли он, что Милева хромает, он ответил, что у нее прекрасный голос. Лишь гораздо позже она осознала, что Альберту, когда они встретились на первом курсе, едва исполнилось семнадцать лет. Увидев его тогда, она подумала, что он незрелый и ведет себя немного странно. Годом ранее он окончил гимназию в Аарау, где придерживались иных, песталоцциевских принципов воспитания[30]. Там Альберт чувствовал себя свободным. Поэтому в Политехникуме он производил впечатление неприспособленного юноши, который, казалось, вырос в одиночестве, в пустыне, и ей иногда было его жаль.

Будучи в то время только студенткой, она все же была уверена в себе, в своих знаниях и в том, чего хотела достичь. Позже Альберт сказал, что был совершенно очарован ею, потому что никогда раньше не встречал таких женщин: образованных, уверенных в себе и способных вести беседу наравне с мужчинами. Милева понимала его и поддерживала как никто другой. Была ли это действительно взаимная любовь или их связывала лишь взаимная польза? Ведь вместе с положением Альберта менялось и его отношение к Милеве.

«Но я тоже менялась. Отказалась от амбиций, от единения с ним в науке, от любознательности. Становилась все более заурядной. Я не могу винить в переменах только его», – думает Милева.

Альберт каждый день уходил на свою канцелярскую работу в Патентное бюро. После долгого дня, по дороге домой, он задерживался с друзьями в какой-нибудь пивной. Ребенка не видел. Когда появлялся вечером, малыш уже спал, она же, вымыв посуду, прислушивалась к шагам, с газетой или книгой в руках, уставшая, но все еще жаждущая поговорить. Их разговоры были для нее драгоценны, именно их ей больше всего не хватает. Она все меньше была для него партнером, становилась все менее важной, а потом стала отвратительной. И теперь он нашел способ избавиться от нее. Он послал ей «Условия», уверенный, что она их не примет, потому что гордость ей этого не позволит.

Она кружит по кухне. Встает, подходит к плите, потом к окну, словно что-то ищет. «Ты вертишься, как мышь в горшке», – говорила мать. Она никогда не видела мышь в горшке, но воспоминание заставило улыбнуться. В детстве она всегда смеялась над словами матери. Милева скользит взглядом по чашкам и тарелкам. Понимает, что мысленно уже готовится к поездке. Что сказала бы мать? Она знает, что та попросила бы ее подумать, пересмотреть свою ответственность за возникшую ситуацию. С юных лет родители учили ее ответственности, умению смотреть на вещи с разных сторон и сомневаться в собственной правоте. Иногда она думает, что такое воспитание сделало ее неуверенной в себе. Действительно, не было ли решение вернуться в Цюрих поспешным?

Достаточно еще раз взглянуть на «Условия», чтобы убедиться, что это не так.

Ревность утихала только от мысли, что если у Альберта и были короткие интрижки, то они не могли быть настолько серьезными, чтобы поставить под угрозу их отношения. Она помнит, что какое-то время утешала себя тем, что ни одна другая женщина, какой бы красивой она ни была, не смогла бы оказать ему такую интеллектуальную и научную поддержку, какую оказывала она.

«Разве не так я утешала себя? – спрашивает она, хлопоча у плиты. – Не было ли это с моей стороны своего рода тщеславием? Неужели я единственная, кто обладает способностью понять его образ мыслей? Может быть, я так утешалась, потому что не склонна к флирту и обольщению. А для него понимание и поддержка были важны, пока он был очень молод, но он уже давно стал уверенным в себе. Моя роль в его жизни изменилась. Словно, став матерью, я перестала быть ему интересной. Да и как могла не перестать, если мы почти ни о чем не говорим, кроме проблем. О деньгах, о квартире, о мальчиках… не о физике или философии, как раньше».

Она начала жаловаться, выговаривать ему, требовать времени и внимания, понимая, что обременяет его и раздражает, в чем он сам сердито ее упрекал. «Милева, дорогая, мужчины этого не любят», – говорила ей мать, невольно услышав ее, когда они летом гостили у родителей.

Но Милева считала себя правой, думала, что ее муж не такой, как другие мужчины. Он не придерживался патриархальных взглядов, как ее отец. «Не беспокойся о наших ссорах», – успокаивала она мать. А сейчас? Что написать ей теперь, когда она вернется в Цюрих, одна с детьми? Признаться ли сразу, что ушла от Альберта? Как долго она сможет скрывать это от родителей?

Со временем ее родители привязались к Альберту и оценили его успехи. В начале их отношений, еще не познакомившись с ним, они воспринимали его настороженно. Возможно, даже находили отталкивающим. Отец не мог понять, как Альберт позволил Милеве ехать рожать в Нови-Сад одной. А когда она родила, не нашел времени навестить. «Он так молод, отец, ему всего двадцать два года», – пыталась она защищать Альберта. «Если так, то ответственность за все это на тебе», – мрачно ответил отец.

Альберт приехал к ней только в 1905 году, когда Гансу Альберту исполнился год. «Пора было, – сказал ей отец. – Злобные сплетники уже спрашивают, не выдумала ли ты, что у тебя есть муж». Милеву эти слова очень расстроили, но она знала, что отцу нелегко. Она родила Лизерль и оставила ее на его попечение. Она не защитила диплом, а ведь отец так гордился ее умом и знаниями. «Поэтому он так замкнулся в себе, – сказала ей мать. – Не выходит в город так часто, как раньше. Ему неприятно, когда люди расспрашивают о тебе».

Но отец быстро принял Альберта, потому что тот был веселым и старался расположить других к себе. Ходил с тестем в кафе, играл в карты с его друзьями, общался с соседями, говорившими по-немецки, и смешил всех своими анекдотами. Был скромным, и людям это в нем нравилось. Но самым важным для родителей было то, что он был отцом их внука.

Тем берлинским утром Милева поняла, что сбылись худшие опасения ее отца. Она осталась одна с двумя детьми. Из уверенной в себе, жизнерадостной девушки, которая хочет заниматься наукой, за десять лет она прошла путь до прислуги, которая должна заниматься стиркой грязного белья. Она знает, что отец уже много лет несчастен из-за того, что она не стала ученым. Или хотя бы учительницей физики и математики в гимназии. Столько надежд и средств он вложил в ее образование, несмотря на то что все вокруг считали его странным. Где это видано, чтобы отправлять дочерей в университет? Сына Милоша – само собой разумеется, но зачем женщинам образование, если их в любом случае ждут замужество и дети? Когда она поступила в Политехникум, он так гордился ею! Она помнит, что, приехав в Цюрих, отец остановился в небольшом пансионе поблизости от того, где жила она, и пригласил ее на обед. «Дорогая моя Мица, я сегодня так счастлив. Ты добилась успеха, несмотря на все препятствия. Я был прав, ты меня не подвела». «Отец, вам следует гордиться собой, своей настойчивостью. Пока я вас не подводила, но учеба еще впереди, давайте дождемся диплома, и тогда у нас будет повод для праздника», – сказала она отцу. Когда Милева вспоминает эти свои почти пророческие слова, которые и отец, безусловно, хорошо запомнил, ей становится еще тяжелее.

Если бы только она могла вместо Цюриха поехать в Нови-Сад. Насколько легче было бы жить с родителями и преподавать в тихой провинции, вдали от Альберта. Но без диплома это невозможно…

«Дорогой отец, если бы она могла, ваша Мица, которая столько раз вас разочаровывала, то отправила бы вам этот документ с "Условиями". Отец, в нем содержится ответ на все ваши невысказанные вопросы. Просто посмотрите, какие унизительные условия Альберт выдвигает законной жене, матери своих детей. И не в гневе или ссоре. Нет, он методично записывает их на бумаге. Словно речь идет о каком-то математическом уравнении. Или, еще лучше, о найме на работу. А в самом начале, первым пунктом, требование содержать его одежду в порядке! Можете себе это представить? Вы бы своей супруге Марии приказали заботиться о чистоте вашего белья? Обращаясь с ней как со служанкой, не унизили бы не только ее, но и себя? Посмотрите, как правила расписаны по пунктам и номерам. Аккуратно, наглядно, чтобы было легко их запомнить. Его поклонники, как обычно, восхитились бы ясностью изложения. Но здесь речь не о теории. И не о Вселенной. Речь о близких ему людях, о семье, а это нечто иное. Сомневаюсь, что кто-нибудь восхитится этим письмом. Надеюсь, ради него надеюсь, что его друзья никогда об этом не узнают. Вот почему, отец, я не посылаю вам эти бумаги, чтобы вы сами убедились, и не буду вам об этом писать. Хотя я знаю, что вы поймете меня лучше всех, несмотря на то, как сильно я вас разочаровала и как вы из-за меня страдаете».

Нет, она не может отправить «Условия» отцу, это его окончательно расстроит. У отца больное сердце. Так, издалека, он может только догадываться, что с ее браком что-то происходит. Лучше ему не знать подробностей. У него и так достаточно проблем с младшей дочерью. Зорка опять очень больна. Так же было и прошлым летом, когда Милева с Альбертом и детьми гостила у родителей в Нови-Саде. Когда крестили мальчиков в церкви Святого Николая, Альберт не присутствовал на церемонии. Он не возражал против крещения, просто ему было безразлично, что мальчики станут православными. Сам он не был верующим, а его сыновья в любом случае не могли принадлежать к иудейской вере.

Милева долгое время отказывалась от уговоров отца крестить детей. Но прошлым летом ей было так одиноко, она так отдалилась от Альберта! Ей нужна была хоть какая-нибудь, любая опора. Она согласилась крестить мальчиков, чтобы сделать приятное родителям, особенно отцу. «По крайней мере, я могу хоть что-то сделать для своего несчастного отца, раз Альберту все равно», – думала она, пока священник вел службу в приятной прохладе церкви. Отец не мог смириться с тем, что Альберт был равнодушен к решению Милевы крестить мальчиков в православной церкви. Он не разделял его мнения, что это всего лишь формальность. «Крещение – это серьезное дело, Мица», – настаивал он. Ей пришлось попросить отца не оценивать Альберта по его собственным меркам. «Мерки одинаковы для всех цивилизованных людей, – сердито отрезал отец. – Что скажут люди, когда увидят, что отца мальчиков нет в церкви, хотя они знают, что он в городе? Я понимаю, что иногда он бывает странным, но он подрывает мою репутацию в обществе. Если ему действительно безразлично, то почему бы не прийти в церковь?»

Но Альберт не поддался на уговоры. Его решение было для него важнее, чем проявление уважения к ее отцу. Они уехали из Нови-Сада раньше, потому что Милева не могла вынести немого укора отца.

На крещении она смотрела на отца, одетого в лучший костюм, уже немного сгорбленного и поседевшего. На мать, склонившую голову и платочком утиравшую слезы. Зорки с ними не было, она осталась в имении, в Каче, где чувствовала себя спокойно. Как только ее изымали из привычной обстановки и усаживали в экипаж, она начинала волноваться. «Мои кошки, что с ними будет, кто их накормит?» – беспокоилась она всю дорогу. Милева брала ее за руки и говорила, что Юлка их покормит. «Ты же знаешь, какая заботливая наша Юлка». Как будто это что-то значило для сестры. Она была младше Милевы на семь лет, и у нее все чаще проявлялись признаки психического расстройства. Однажды, приехав в имение, Милева застала ее в рваном платье, грязную, со спутанными распущенными волосами. Она не хотела мыться, но Милева взяла ее за руку, и они вместе встали в железную ванну и мыли друг друга, как когда-то в детстве. «Моя Мица вернулась», – ласково повторяла Зорка. Когда они были маленькими, Милева качала Зорку на руках, пела ей, расчесывала волосы и рассказывала сказки, как теперь своим детям. Но в последнее время Зорка сторонится всех.

«Зорке опять плохо», – написал отец в последнем письме. Не было нужды подробно описывать ее состояние. Милева знала, что на смену беспокойству приходит агрессия. Хуже всего Зорка себя ведет с матерью, оскорбляет ее, но на отца нападать не смеет. После приступа агрессии замыкается в себе и может провести много дней в таком состоянии. Милеву пугает болезнь Зорки, она распознает признаки, о которых избегает думать.

«Пренебрегла ли я сестрой? Изменилось бы что-нибудь, если бы я уделяла ей больше времени или если бы она переехала с нами в Цюрих?»

Банка почти пуста. Боже, когда она съела все повидло? Наверное, так она неосознанно утолила свой голод. «На самом деле я жажду нежности», – думает она. Затем быстро отметает эту мысль как романтическую чушь. Любовь? Как раз сейчас она платит высокую цену за свое заблуждение, что идеальная любовь вообще существует, что эти возвышенные чувства могут длиться вечно. Она уже не прежняя наивная девушка из провинции. Возможно, жаждет понимания, да. Осознаёт это, когда пишет письма подругам. Но в то же время сдержанна, потому что боится их жалости. Всю жизнь ее ужасала жалость именно потому, что все всегда ее жалеют из-за хромоты.

Милева закрывает банку. Тэтэ больше всего любит блинчики именно с этим повидлом. Любит сладкое, как и его отец, чье лицо расплывается в улыбке, когда он видит на тарелке пирожные. Особенно если их присылает Паулина. И хотя они уже черствые и разломанные, он съедает все до последней крошки.

Милева понимает, что не сможет сразу же уехать в Цюрих. Надо найти квартиру или хотя бы на время устроиться в пансионе. От прежней квартиры она отказалась. От одной мысли, что ей придется провести еще несколько дней в Берлине, уже тошнит. Сколько времени это займет? Как она поведет себя с Альбертом, когда они встретятся? И встретятся ли они? Поздороваются и сделают вид, что ничего не происходит? Она бы предпочла вообще его не видеть. Передаст через Фрица, что уезжает, – это разрешит напряженную ситуацию. Она не думает, что он будет противиться ее отъезду. Совершенно очевидно: он не хочет, чтобы они жили вместе.

Могла ли она рассчитывать, что получит от Альберта что-то иное? Лизбет Гурвиц[31], которая часто с ним музицирует и хорошо его знает, однажды описала его так: «Он веселый и скромный человек, как ребенок». Он не скромный и больше не веселый, по крайней мере дома. В конце концов, Милеве не нужен еще один ребенок. Ей нужен тот, кто поддержит ее, а не доведет до еще более тяжелого психоза.

Ида Гурвиц, мать Лизбет, наверняка поможет Милеве с поисками пансиона в Цюрихе. Квартиру она начнет подыскивать, когда приедет. Лучше всего написать ей письмо сейчас, надо найти бумагу и конверт. Но как объяснить свое возвращение? Написать, что Альберт выгнал всю семью из квартиры и теперь они живут у друзей, а он – у любовницы? Лгать не хотелось, семья профессора Гурвица – их старые друзья. Она может рассчитывать на них в любой ситуации, но не станет втягивать их в семейные ссоры. Хотелось бы написать: «Хочу сбежать как можно дальше от Берлина! От Альберта и Эльзы, от Паулины и ее злорадства, и от всей их семьи». Все совместно прожитые с Милевой годы он боролся с ними, избегал их и высмеивал, даже обожаемую мать Паулину. А теперь с ним все нянчатся, он даже живет у дяди Рудольфа. У него есть отличный предлог – ссора с Милевой. Но причина гораздо более очевидна – кузина Эльза, которая живет в том же доме!

Может быть, назвать причиной болезнь Тэтэ было бы наименьшей ложью из всех возможных. Он действительно болезненный, и они это знают.

Нет, этого она не напишет. Милева решает никак не объяснять внезапное возвращение. Просто попросит помочь ей забронировать пансион, потому что «возникли некоторые трудности с пребыванием в Берлине». На данный момент этого достаточно.

Мать Альберта отговаривала его от брака с Милевой. «Она старше тебя, она инвалид, сербка и к тому же некрасивая», – сказала она ему в лицо. Он не пощадил Милеву, передал ей буквально каждое оскорбительное слово матери. Сначала она подумала, какой он смелый, что передает ей мнение своей матери, ведь это значит, что он с ним не считается. Но Милева знала, что Паулина – единственный человек, который мог хоть как-то повлиять на Альберта. Тогда она впервые почувствовала страх перед этой незнакомой женщиной, которая имела над ним власть. «И что ты ей на это ответил?» – спросила Милева, делая вид, что ей безразлично. «Я сказал ей правду, что ты мне ровня, что ты умная». Матери Альберта этого было недостаточно, чтобы убедиться в правильности его выбора. Она ответила, что, очевидно, Милева, как и Альберт, любит книги, но ему, как и любому мужчине, нужна женщина, которая будет о нем заботиться.

Милева никогда не забывала эти слова. Но больше всего Паулину раздражало, – и это было самым большим грехом Милевы, – что она не была еврейкой. Паулина присмотрела своему единственному сыну богатую еврейскую барышню и сказала ему об этом. «Моя дорогая, мама – обычная мещанка, – сказал он Милеве, – мне плевать на ее идеи. Мне вообще плевать на религию». Милева не хотела судить о людях по внешности. Но не смогла удержаться и написала ему в ответ, что, судя по фотографии Паулины в полосатом костюме, которую он хранит на книжной полке, его мать и сама не красавица. Конечно, это было оскорбительно. Но Альберт не рассердился, от такого он отмахивался.

В то утро Милева с горечью подумала, что Паулина оказалась права. Теперь она, должно быть, счастлива, что ее единственный сын с Эльзой, кузиной, которая не интересуется ни книгами, ни наукой, но будет о нем заботиться. Говорят, она общительная, жизнерадостная и хорошо готовит. А то, что она – пустоголовая модница, жаждущая успеха в обществе, больше не имеет для него значения.

Осознаёт ли Альберт, насколько сам изменился за последние несколько лет? Он становится все больше похож на людей, которых не выносит.

И мир изменился. Паулина считала сербов народом-разбойником. А что думает теперь, когда Гаврило Принцип, серб, террорист и убийца престолонаследника, втянул Австро-Венгрию в войну? Это убийство тоже аргумент против Милевы? Прошло меньше месяца с сараевского покушения, а напряжение ощущается повсюду. Газеты только и пишут что о возможной войне. Альберт об этом молчит, по крайней мере в ее присутствии, хотя Милева не националистка. Ей известно, что он пацифист, противник любой войны, и что сама мысль о войне приводит его в ужас. В возрасте шестнадцати лет он отказался от германского подданства и годами жил вообще без документов, как апатрид, чтобы избежать призыва в регулярную армию.

Однако покушение – только повод, а не причина военного психоза, который ощущается в воздухе. Чета Габер только об этом и говорит. О мобилизации, которая наверняка последует. О милитаризации общества, невозможности путешествий, дефиците. При мысли о том, что Австро-Венгрия находится в состоянии войны с Сербией, собственные беды кажутся Милеве настолько незначительными, что на мгновение она чувствует облегчение. Достаточно представить, что в Белград в Королевстве Сербии невозможно будет попасть из Нови-Сада, который находится по другую сторону границы, в Австро-Венгрии. Что будет с ее друзьями в Белграде? А с братом? Придется ли Милошу, получившему медицинское образование, воевать за австро-венгерскую армию? С Альбертом она больше не может поговорить об этом, как и обо всем остальном. Он презирает политику, особенно когда она меняет их жизнь.

Почему Альберт не написал, что вся эта унизительная ситуация так или иначе связана с Эльзой? Почему ему недостает смелости признаться, что у него есть любовница? Милева догадывается, что его влюбленность продолжается около двух лет. Она внимательный наблюдатель. Когда дело касается Альберта, ее взгляд зорок и она не упускает ни малейшей перемены. Эльза даже предложила помочь им найти квартиру в Берлине. Какая неслыханная наглость! Она была убеждена, что Милева не знает о ее связи с Альбертом. По правде говоря, Милева не могла быть уверена в серьезности их отношений, пока не переехала в Берлин. На самом деле, пока она вчера не получила подтверждение в виде правил поведения, у нее были лишь большие подозрения. Его влюбленность выдавали мелочи: беспричинно хорошее настроение, избегание дома и семьи, поездки без Милевы. И в конце концов – очевидное желание устранить ее из своей жизни, которое он продемонстрировал, когда снял квартиру, в которой они жили вместе, только на свое имя, фактически выгнав их.

Если бы это было мимолетное увлечение, Альберт не стал бы так подробно расписывать правила их дальнейшего сосуществования. «Условия» – это и есть окончательное признание, что Милева лишь формально является его женой. Они не разведутся, но и вместе больше не будут.

Когда несколько месяцев назад они только приехали в Берлин, Эльза навестила их, чтобы посмотреть, как они обустроились. Однажды она появилась на пороге их квартиры, и Милева не смогла захлопнуть дверь перед ее носом, хотя ей этого и хотелось. Эльза сердечно поздоровалась, даже слишком сердечно. «Хорошенькая… сказали бы те, кто ценит полноту согласно общепринятым понятиям о красоте», – подумала Милева. Однако надо заметить, что в банальном смысле красива она была. Блондинка, пышногрудая, с широкой улыбкой. Под платьем, затянутым в талии, она, должно быть, носила корсет или по крайней мере бюстгальтер, который все больше входил в моду. Милева этот предмет гардероба отвергла с презрением прогрессивной студентки. Зачем ограничивать тело, женщины перестали быть только украшением, говорила она девушкам в пансионе. Но, глядя на Эльзу, поняла, почему женщины истязают себя таким жестоким образом, что едва могут дышать. Увидев ее, Альберт полностью преобразился. Взгляд задержался на ее лице и скользнул к груди, которая подчеркивалась декольте тонкого летнего платья. Он думал, что Милева этого не замечает. Неужели секрет женственности в стягивании и подчеркивании, во взмахе ресниц и милой улыбке? Даже в молодости Милева не прибегала к «женским уловкам», как она называла такое поведение, а теперь уже было слишком поздно. Ну и Эльза тоже была старше Альберта, всего на год моложе Милевы. Но выглядела молодо. Светлый тон лица и светлые волосы смягчили морщины, которые у Милевы становились все заметнее. Вдруг из-за Эльзы она с болью осознала, как выглядит сама: хромая, в темно-сером поплиновом платье в горошек, застегнутом до самого горла.

«Я похожа на чопорную, стареющую няньку. Вроде тех, что пугают детей строгостью и раздают им оплеухи. Если бы я могла безразлично улыбнуться, сделать вид, что ничего не подозреваю. Мой хмурый взгляд и поджатые губы говорят все, что ей нужно обо мне знать. То, что Альберт, должно быть, уже сказал ей – что я скучная старая тетка», – подумала она, глядя на Эльзу.

Покачивая бедрами, Эльза направилась к детям. Она шла так, словно бросала вызов, напоминая, что Милева никогда, никогда не сможет ходить так соблазнительно. Затем Милева сделала то, от чего безуспешно пыталась отучиться. Она посмотрела на туфли Эльзы. Легкие, на высоком каблуке, из светлой кожи, с ремешком вокруг щиколотки. Привычка поглядывать на женскую обувь у Милевы появилась еще в гимназии, в те годы, когда она стала болезненно осознавать свою хромоту. Ежемесячно проводились танцевальные вечера. Она сходила только один раз, после уговоров Десанки, с которой сидела за одной партой. «Знаешь, мне трудно танцевать, я едва могу ходить», – отказывалась она. «Ну, ты хотя бы получишь удовольствие от музыки». Милева превосходно играла на фортепиано и тамбурице[32]. Весь вечер она просидела на стуле. Никто не пригласил ее на танец. Она заранее знала, что так будет, и все же надеялась, что к ней кто-нибудь подойдет. Не из жалости, а из вежливости. Но молодые люди, вероятно, боялись, что сверстники будут над ними смеяться.

«Когда ты была маленькой, то танцевала, как раненая птица», – сказал ей однажды отец. Она хорошо запомнила эту фразу. Она видела такую птичку, воробушка, которого у них во дворе ранила кошка. Воробушек отчаянно пытался прыгать на одной лапке, неуклюже, боязливо. Взяв его на руки, она почувствовала, что его беспокойное сердечко забилось так быстро, словно собиралось выпрыгнуть. Вот почему, когда отец упомянул раненую птичку, она представила раненого воробушка. Этот образ и слова отца запечатлелись в памяти. Хотя отец сказал это из лучших побуждений, но в тот вечер на танцах ей стало понятно, что он видит ее точно так же, как и мальчики в гимназии. Раненая птица, девочка с изъяном, не умеющая танцевать. Ей хотелось, чтобы отец никогда не произносил этих слов. Хотелось сказать ему: «Но я танцевала, я все равно танцевала!» Она была уверена, что танцевала бы и в тот вечер, если бы нашелся достаточно смелый юноша и пригласил ее. Потом она избегала ситуаций, в которых хромота могла бы ей помешать, и на танцевальных вечерах предпочитала аккомпанировать. Но слова отца все равно оставили шрам.

В тот день Эльза сначала прижала к груди Тэтэ и поцеловала его вспотевший лобик. Словно он был ее ребенком! Малыш попытался выскользнуть из ее объятий. Он был очень недоверчив к незнакомцам. Ганс Альберт вел себя вежливо и пожал руку «тете Эльзе», как она представилась. Альберт остался стоять в дверях гостиной, все еще пребывая в смятении, наслаждаясь спектаклем, который Эльза разыгрывала перед его сыновьями. Ни он, ни она не обращали на Милеву никакого внимания.

В этот момент Милева поняла, что между ней и Альбертом все кончено. Исчезло то, что у них когда-то было, отношения взаимной нежности, понимания и поддержки. Для Альберта и Эльзы Милева уже была тенью из прошлого. Она почувствовала себя лишней и вышла из комнаты.

Страстное желание носить красивую обувь, а не ортопедическую напомнило Милеве о ее уязвимости. Красивые туфли остались несбывшейся мечтой. Эльза, покачиваясь на каблуках, прохаживалась по их берлинской квартире, а Альберт смотрел на нее как завороженный. Милеву же тошнило от вида Эльзы. Она ревновала, очень сильно ревновала. Чем старше она становилась, тем больше отдалялась от Альберта и становилась все более неуверенной в своей женственности. Визит Эльзы и поведение Альберта потрясли ее больше, чем она ожидала. Да, она была убеждена, что из-за хромоты не сможет конкурировать с другими женщинами в том, что касается внешности, но компенсировала это интеллектом и образованием. Альберта она завоевала умом, а не женским обаянием. Все-таки это двадцатый век, женщины получают высшее образование и работают, борются за свои права. Сама Мария Кюри несколько лет назад стала лауреатом Нобелевской премии по химии, причем уже получив одну до этого вместе с мужем.

Глядя на Эльзу, Милева засомневалась, что женщины могут чего-то добиться в обществе. Ведь он, ее гениальный муж, влюбился в женщину, чьим главным достоинством была внешность, и эта женщина принадлежала миру, который он презирал и от которого бежал с шестнадцати лет.

«Может быть, мы все еще по большей части живем в девятнадцатом веке», – подумала она, проследив за влюбленным взглядом Альберта. Женщины по-прежнему остаются музами, чья задача – вдохновлять гениев. Раньше, когда она еще была студенткой, ей казалось, что женщины ее поколения, такие как ее подруги, отошли на шаг от судьбы Клары Шуман[33], которая в первой половине XIX века писала в своем дневнике: «Я хочу писать музыку, но это не женское дело». Она была самой известной пианисткой своего времени и только к концу жизни осмелилась сочинять. Судя по опыту Милевы, физика тоже была не для женщин. Или, по крайней мере, не для нее.

Милева ревнует, хотя понимает, что не может себе этого позволить. Для женщины, получающей содержание, ревность – роскошь, потому что если смотреть на ее положение без эмоций, то оно сводится к полной финансовой зависимости от Альберта. Уроков математики и игры на фортепиано, которые она давала студентам в Цюрихе, было недостаточно, чтобы заработать на жизнь. Она не сможет содержать даже себя, не говоря уже о двоих детях. Вот почему вчера, хотя сейчас это кажется ей нереальным, она сразу же через Габера ответила на «Условия», дав согласие.

«Да, Альберт, я согласна на все твои условия».

Сначала она подумала, что делает это ради детей. Более того, жертвует собой ради них, что было правдой лишь отчасти.

«Как я могла ответить тебе иначе? Меня охватил страх, такой страх, какого я никогда раньше не испытывала. Одна, с детьми, без работы, без дохода… На что мы будем жить? Мое уважение к себе растаяло. Моя гордость была всего лишь маской. В своих собственных глазах я пала до уровня нищенки. Габер передал тебе мой ответ, но ты не остановился в своих требованиях. И хорошо, что ты этого не сделал, Альберт, потому что это меня спасло. В промежутке между твоими двумя письмами – одно суровее другого – я наконец пришла в себя. Словно проснулась, или же во мне пробудилось то непокорное существо, которое ты встретил давным-давно. Я не могу жить как прислуга, после наших с тобой равноправных отношений, какими бы короткими они ни были. Знаю, что и я уже не та, и что – я могу это признать – не заслуживаю твоего внимания, как прежде. Но я требую уважения. Разумеется, ты по-прежнему обязан нас содержать. Я уезжаю с детьми, развода я тебе не дам, а ты с Габером составь проект нашего соглашения об алиментах».

Наконец дверь кухни открылась, и появилась Клара в пеньюаре. «Ты давно так сидишь?» – спросила она. «Я не могла уснуть», – ответила Милева. «Так почему же ты меня не разбудила? Я здесь для того, чтобы помогать тебе».

Милева улыбнулась, впервые за долгое время. «Есть люди, которым не все равно, – подумала она, – которые стараются меня поддержать».

«Мне лучше, честно». – Она встала, чтобы приготовить чай и для Клары.

На подготовку к возвращению понадобилось еще около десяти дней. Милева была занята сбором вещей и уборкой. Майя, сестра Альберта, приехала за мальчиками и отвезла их на экскурсию на озеро Ванзее и в зоопарк. Альберт к ним присоединился. Тэтэ сказал Милеве, что папа сожалеет об их отъезде, но пообещал, что скоро за ними приедет. Ганс Альберт поправил его, он всегда любил точность: «Мама, он сказал, что приедет в гости, а не за нами». Милева не хотела усложнять жизнь детям. «Конечно, он приедет», – подтвердила она, будучи уверенной, что Альберт соскучится по мальчикам и постарается навещать их как можно чаще.

А еще она ждала, что из Триеста приедет их общий друг Микеле Бессо. Когда Альберт написал ему, что Милева с детьми решила вернуться в Цюрих, Бессо предложил сопровождать их. Она вздохнула с облегчением, потому что так было бы для нее проще, чем путешествовать одной с детьми. К тому же ей не надо было излагать ему слишком много подробностей. Коль скоро Милева возвращалась, оставляя Альберта в Берлине, Бессо и сам понимал, что произошло нечто большее, чем просто ссора. Он знал их обоих много лет и представлял, насколько Альберт может быть импульсивным и безрассудным. И как она может свести его с ума своим болезненным дурным настроением.

Тем временем она получила адрес пансиона от госпожи Гурвиц и договорилась о приезде. Купила билеты на поезд. Собрала вещи. О деталях отъезда сообщила Альберту письмом. Разумеется, это означало, что она не намерена жить с ним, особенно на тех условиях, которые он пытался ей навязать. Ему следует понять, что для нее важнее заботиться о детях, чем о стирке его белья.

Получив от нее окончательный ответ, что она не принимает «Условия» и покидает Берлин, Альберт отправил ей список вещей, которые ей было дозволено взять с собой в Цюрих.

«Смотри. – Она показала Кларе список. – Он разрешает забрать столовый сервиз, который я привезла из дома в Нови-Саде! Мой сервиз, который мне подарили мои родители. А еще шкаф и кровати, дубовые, которые сделали по заказу отца. В любом случае это все мое, и постельное белье, и гардины, и скатерти. Он думает, что мне нужно его разрешение! Так он лишь пытается еще больше меня унизить и разорить, но у него больше нет такой власти».

Мелочность, с какой Альберт составил список, все-таки ее немного покоробила, но она решила больше не поддаваться на провокации. Раз уж она приняла решение уйти от него, соглашение о таких деталях сводится к техническому вопросу. Она просто проигнорирует его намерение оскорбить ее еще больше.

Последняя встреча с Альбертом состоялась на квартире у Габеров. Он не попытался помешать ей уехать. Появился в среду после обеда, за день до отъезда. Впервые она наблюдала за ним на расстоянии. Смотрела на него не совсем как на совершенно чужого человека, но как на человека, которого она знает все меньше и меньше. И это была правда. Когда она готовилась покинуть Берлин, у нее действительно сложилось впечатление, что это не тот мужчина, с которым она жила. Держался он официально. Оба они производили впечатление незнакомцев, пришедших в адвокатскую контору заключить договор.

Они были не одни, Фриц посредничал в договоренностях о практических деталях, главным образом о том, как теперь будет протекать ее жизнь с мальчиками. Оба скрывали свои эмоции. Альберт – облегчение, Милева – разочарование и тревогу.

Она подписала документ, принесенный Альбертом, согласившись с суммой, которую он будет давать на содержание. Взамен Милева потребовала, чтобы дети, приезжая к нему в гости, не виделись с его родственниками. Она имела в виду Паулину и, конечно, Эльзу. Ежемесячная сумма в 5 600 марок была слишком мала для них троих, но составляла половину его жалованья. Милева согласилась. Подписывая соглашение о содержании, она подумала: «И что теперь с твоими "Условиями", Альберт?»

Ни он, ни она не произнесли слово «развод».

Милева все еще разрывалась между презрением и преданностью. Надеялась, что в последний вечер в Берлине он еще раз навестит мальчиков, попрощается с ними. Она сидела с сыновьями, они играли в карты, не спали до поздней ночи, с нетерпением ожидая возвращения в Цюрих. В какой-то момент Бессо вернулся от Альберта. Он молчал, и Милеве показалось, что он боялся ее расспросов о муже. Если бы ему было что ей сказать, он бы обязательно сказал. Но Милеве было не столько любопытно, сколько грустно. «Часть моей жизни заканчивается в Берлине», – думала она, складывая в чемодан детские игрушки и одежду. И даже если бы они остались вместе, ничто не могло бы быть как прежде.

Альберт в ее глазах наконец стал обычным мужчиной. Слабым, заслуживающим презрения, как и многие другие. Вот почему ей было жаль. На мгновение она замерла в нерешительности с плюшевым мишкой Тэтэ в руках. Затем, упаковав и его, закрыла чемодан.

На вокзале, пока носильщики заносят вещи, Альберт протягивает Милеве фотоаппарат. «Пожалуйста, сфотографируй мальчиков и пришли мне фотографии», – говорит он. Милева кивает: «Конечно, пришлю».

Он благодарит Бессо за то, что тот протянул руку помощи в этой, как он говорит, внезапно возникшей ситуации. «Ну, не так уж внезапно, и тебе это известно», – думает Милева, но молчит. Отныне никаких жалоб. Теперь их письма и разговоры будут носить официальный характер и касаться исключительно двух тем: детей и денег. Милева уже подсчитала, что установленная сумма недостаточна для их нужд и ей придется давать частные уроки математики и игры на фортепиано. Габер тоже провожает их на вокзале, стараясь быть полезным, но только с грустью наблюдает, как мальчики садятся в поезд. Альберт им долго машет. Последняя картина, которая ей запомнилась из Берлина: Альберт в белом костюме стоит на перроне и машет шляпой, все больше отдаляясь. Наконец он сливается с серым берлинским небом на заднем плане.

Среда, 29 июля. Вчера Австро-Венгрия объявила войну Сербии. Вчерашние газеты жирным черным шрифтом на первой полосе опубликовали новость из Wiener Zeitung: «Сербии объявлена война!» «Какое печальное совпадение», – думает Милева. Внезапно она оказалась в эпицентре двух войн. Своей личной, с Альбертом, и другой, губительной и кровавой. Обе пугающие. Она сжалась на сиденье. Что их ждет? Найдет ли она в себе силы пережить перемены в жизни и ужасы, которые несет с собой объявление войны?

Как только поезд до Цюриха наконец трогается, мальчики засыпают. Тэтэ спит, положив голову ей на колени. Ганс Альберт сидит напротив, он положил книгу на свободное сиденье рядом с собой. Выглядит уставшим и бледным. Он понимает больше, чем следовало бы в его возрасте. Было трогательно наблюдать, как он помогал Бессо, подавая ему саквояжи. «Теперь он мой защитник», – думает Милева, глядя на узкие мальчишеские плечи, тонкие руки и острые колени, выглядывающие из-под коротких штанишек. Микеле Бессо читает газету, но глаза у него тоже закрываются. Она понимает, что и ей лучше притвориться спящей.

Милева знает, что у нее нет права отчаиваться. Она не одна, она отнюдь не одна. У нее двое сыновей. Как-нибудь выдержит. Победит свою болезнь. Она знает, что должна, ради детей.