Валантен ни за что не простил бы себе, если бы с его любимой женщиной случилось несчастье. Но даже теперь, когда они с Тафиком все же подоспели вовремя и обезвредили убийцу, он упрекал себя за то, что пошел на чрезмерный риск, намеренно спровоцировав этого невротика и тем самым подвергнув жизнь Аглаэ угрозе. Желание получить неопровержимые доказательства, которые позволят сразу арестовать барона, завело его слишком далеко.

Что до Аглаэ, она была слишком умна, чтобы не заметить душевных терзаний друга, и, несмотря на то что сама едва успела оправиться от смертельно опасной передряги, в которой могла погибнуть, немедленно постаралась избавить его от чувства вины. Ведь, в конце концов, он сразу предупредил ее, что операция будет рискованная, и она добровольно согласилась помочь. К тому же все закончилось успешно: она цела и невредима, а все вместе они получили то, что хотели: Куртий сидит под замком, никому больше не угрожает и, без сомнения, скоро признается в убийствах. Как только дело о трех изувеченных трупах будет официально закрыто, сожалеть и вовсе станет не о чем.

К несчастью, вскоре выяснилось, что надежды завершить на этом расследование не оправдаются. Барон, подвергнутый официальному допросу в камере предварительного заключения при Префектуре, без обиняков признал, что намеревался убить женщину, с которой его в тот вечер свела сама судьба. Однако, когда его спросили о трех кровавых убийствах в квартале Сен-Мерри, он возмутился оттого, что ему приписывают столь примитивные преступления, тем более что жертвами во всех трех случаях стали мужчины. Затем барон напряг память и сумел предоставить алиби на время совершения двух из этих убийств. Подвох и Тафик потратили всю вторую половину воскресного дня на то, чтобы проверить его слова, и по возвращении подтвердили, что Куртий никак не мог физически присутствовать на местах убийства газетчика Оноре Русара и типографского работника Жака Миньо. В ночь, когда напали на первого, барон не покидал игорный стол в заведении на улице Анфер, а в тот вечер, когда второго нашли зарезанным в ванне, он встречался с ювелиром из Пале-Руаяль в надежде продать последние драгоценности матери, унаследованные после ее смерти.

Валантена все эти новости сильно раздосадовали. Подозрения по поводу барона де Куртия завели их в тупик, значит, придется все начинать с начала – снова штудировать альманах книгопечатника Палю, ходить по не проверенным еще адресам в кварталах Сент-Авуа и Сен-Мерри, опрашивать всех, кого удастся там найти, и пытаться вычислить того, кто соответствует предположительному портрету убийцы. И все это без малейшей гарантии успеха, как им только что пришлось убедиться на собственном жестоком опыте!

Так что инспектор Верн пребывал в некотором смятении, когда вдруг, явившись на улицу Иерусалима утром в понедельник, он узнал, что его вызывают в министерство, и не к кому-нибудь, а к самому председателю Совета Казимиру Перье. Главе правительства так не терпелось встретиться с инспектором Верном, что он прислал за ним собственный экипаж, уже ожидавший во дворе Префектуры полиции.

Каково же было удивление Валантена, когда, усаживаясь в карету, он обнаружил, что является не единственным полицейским, удостоенным высочайшего внимания! На скамье, лицом по ходу движения, расположился Видок, который тотчас поприветствовал молодого инспектора легким щелчком по полям своего цилиндра.

– Ишь ты! – лукаво прищурился бывший каторжник. – Вы, стало быть, тоже приглашены? Любопытно, что же от нас понадобилось этому зануде Перье… Вы не в курсе?

– Я собирался задать вам тот же вопрос.

– Право слово, мой юный друг, не имею ни малейшего понятия! Если бы речь шла о текущих служебных задачах, нас призвал бы к себе в кабинет префект Жиске. А тут – сам главный министр… Поверьте моему опыту, такой финт не предвещает ничего хорошего. Когда вельможные господа из правительства считают нужным снизойти до разговора с мальчишками на побегушках вроде нас, они делают это не для того, чтобы раздать плюшки и пряники.

Казимир Перье занимал одновременно два поста – председателя Совета министров и министра внутренних дел. Его кабинет находился на улице Гренель, в особняке Ротлен-Шароле, принадлежащем теперь министерским службам. По приезде дежурный секретарь проводил Видока и Валантена в бывшую гостиную, переделанную в приемную. Там уже томились в ожидании несколько ходатаев – поглядывали друг на друга искоса, раздували щеки, напуская на себя важный вид, нежно прижимали к груди папки в сафьяновых переплетах и донимали секретарей вопросами, когда же их наконец примут.

Двоих полицейских тоже попросили подождать. Видок заозирался и с неудовольствием убедился, что все посадочные места заняты. Тогда, презрев правила этикета, а равно и хорошие манеры, он устремился к банкетке, занятой одним-единственным респектабельным седовласым господином, который убивал время чтением «Журналь де деба»[70], и бесцеремонно плюхнулся рядом с ним всем своим немалым весом. Господин подскочил от неожиданности и гневно воззрился на незваного гостя, поспешно сложив газету, будто боялся, что она помнется.

– Эй, аккуратнее! – выпалил он обиженным плаксивым тоном. – Еще немного, и вы у меня на коленках устроились бы!

– И то правда! – закивал Видок, выпятив грудь и надвинувшись на седовласого господина всей своей могучей статью. – Вы тут как-то слишком вольготно расположились для человечка столь скромных габаритов!

Его собеседник зарделся от возмущения и порывисто вскочил, чтобы сменить невыгодную позицию.

– Нет, вы видали, каков невежа?! – возопил он, призывая остальных ждунов в свидетели. – Воистину, в нынешние времена нигде нельзя почувствовать себя в безопасности!

– Безопасность – это я[71], – авторитетно сообщил Видок и обвел аудиторию грозным взглядом на случай, если кто-то наберется смелости вмешаться. Удостоверившись, что все вокруг старательно отводят глаза и делают вид, будто ничего не происходит, он с плотоядной улыбкой кивнул Валантену. – Идите сюда, друг мой, усаживайтесь поудобнее. Сей образчик благовоспитанности горит желанием уступить вам свое место.

Седовласый господин чуть не задохнулся от негодования, но безмятежная самоуверенность бывшего каторжника вкупе с полным отсутствием поддержки со стороны остальных просителей отбила у него желание продолжать дискуссию. Сердито бормоча себе под нос, он спешно ретировался в другой конец помещения.

– Вы перегибаете палку, Франсуа! – шепнул Валантен, садясь рядом с Видоком на банкетку. – Это, в конце концов, неблагоразумно! Вы же не знаете, с кем имеете дело, и однажды это может вам аукнуться.

Видок бросил презрительный взгляд на ворчуна с газетой, который все еще угрюмо жевал губами в своем углу.

– Пьер-Мари Латуш, в узких кругах известный также как Хитрый Котяра, – монотонно заговорил шеф

«Сюрте», будто читал вслух досье. – В восемьсот двенадцатом отмотал трехлетний срок в тюрьме Сент-Пелажи за долги и подделку подписей. С тех пор ухитрился встать на ноги, завладев заказами на снабжение государственной администрации, благодаря правильным суммам, занесенным правильным людям. Сменил фамилию на Ла-Уссэ по названию купленного им поместья под Меленом… Даже в облике почтенного буржуа я опознаю рожу давнего клиента.

Валантен, восхищенный столь удивительной зрительной памятью коллеги и его познаниями в биографиях всякого сброда, перестал терзаться угрызениями совести, поудобнее устроившись на изящной банкетке.

Впрочем, долго ждать им не пришлось – вскоре открылась дверь, на пороге показался чопорный секретарь и объявил:

– Господа Видок и Верн!

По приемной пронесся возмущенный шепоток – остальным ходатаям не понравилось, что пришедших последними примут вперед тех, кто томится здесь уже больше двух часов в надежде на аудиенцию у министра. Один месье с пышными бакенбардами и лентой Почетного легиона на рединготе даже рискнул уточнить у фактотума, доложил ли тот о его особе. «Ну разумеется, господин граф», – отозвался тот лапидарно, сопроводив ответ неприязненным взглядом. Было очевидно, что этот цербер на службе Перье наслаждается возможностью вот так третировать представителей высшего света, заставляя их ждать или оказывая милость допустить к хозяину.

Вслед за лакеем, которого распирало от осознания собственной важности, двое полицейских миновали первый кабинет, видимо, принадлежавший их провожатому, и вошли в гостиную с видом на сад этого некогда частного особняка.

Человек высокого роста, с властным лицом и стремительной походкой мерил шагами свои владения, читая вслух документ, который держал в руках. При виде посетителей он замолчал и протянул секретарю лист, исписанный убористым нервным почерком.

– Вот, Гранжье, это последний перечень профилактических мероприятий. Необходимо распространить его по всем больницам и диспансерам, а также по полицейским участкам всех округов для немедленного исполнения.

Голос у него был повелительный, почти резкий, а жесты, которыми он сопроводил приказ, весьма энергичными. Не было сомнений: Казимир Перье рожден командовать и делает это с удовольствием. При одном взгляде на его волевое лицо Валантен лучше уяснил себе, как нынешний председатель Совета добивается своего от Палаты депутатов, в которой у него далеко не абсолютное большинство консервативных сторонников, и как ему удалось заполучить власть в государстве. Всего за несколько месяцев этот господин подчинил себе правительство, вынудил Луи-Филиппа перенести королевскую резиденцию в Тюильри, вытребовал право проводить совещания кабинета министров без присутствия монарха и подавил manu militari[72] восстание лионских ткачей в прошлом декабре. И еще острее встал вопрос: что за соображения высочайшей важности заставили государственного мужа такого уровня вызвать к себе двух скромных чиновников из Префектуры полиции?

– Присаживайтесь, господа, – бросил министр, указав на два простых деревянных стула с узкими сиденьями, являвших собой резкий контраст с богатой обстановкой кабинета, и, видимо, не случайно. Сам он расположился в роскошном кресле за столом и широким жестом обвел ворох бумаг на своем рабочем месте. – Нынешняя эпидемия – поистине страшное бедствие. Можно подумать, мы вернулись на столетие назад, в пору последнего буйства черной смерти. Только за прошлый день холера унесла порядка восьмисот жизней!

Видок поерзал на стуле, пытаясь умостить на неудобном сиденье свой обширный зад. Валантен не знал, чего ожидать от этого разговора, и тоже хранил настороженное молчание.

Казимир Перье продолжил:

– Я только что распорядился о новых профилактических мероприятиях, призванных остановить распространение болезни. В портах вводятся карантины, во всех крупных городах учреждаются санитарные комиссии, почтовые отправления будут обрабатывать спиртовым уксусом. Помимо того, я приказал временно переоборудовать запасные житницы Парижа под больницы на случай наплыва зараженных. С завтрашнего дня будут вывешены оповещения о вступающих в силу новых запретах. Они подразумевают крупные штрафы за накопление мусора в общественных местах, за слив грязной воды и нечистот на улицы, за выгул в городе скота и домашней птицы… Кстати, мне докладывали, что первые принятые меры вызвали недовольство в простонародных кварталах. Так ли это?

Видок и Верн обменялись быстрыми недоуменными взглядами. Неужели первый министр королевства пожелал видеть их лишь для того, чтобы получить отчет о настроениях горожан?

– Болезнь затронула в первую очередь самые бедные слои населения, – сказал Видок. – Вполне естественно, что они настроены довольно агрессивно. Их злость подогревает тот факт, что богатые парижане предпочли покинуть столицу на время эпидемии. Некоторые в народе уверены, что холера не обычная болезнь. Прошу прощения, месье, но они считают, что правящий класс решил таким способом избавиться от простого люда.

Председатель Совета нахмурился.

– Я в курсе безумных слухов об отравителях, – сухо проговорил он. – Необходимо найти способ пресечь эти опасные инсинуации. К несчастью, сейчас у нас есть заботы поважнее. – Казимир Перье взял со стола отпечатанную типографским способом листовку и развернул ее к полицейским. – Вот, полюбуйтесь. Это сейчас раздают на улицах Парижа кому ни попадя. Почитайте, почитайте!

Это оказалась лубочная картинка. Под заголовком «Холера-морбус» на цветном офорте был изображен городской пейзаж – дома и памятник с триколором. На первом плане присутствовали четыре персонажа: двое больных бились в агонии на земле, держась за животы, а над ними стояла, обнявшись, парочка. Мужчина с зеленоватым лицом был худосочен, одет в лохмотья и похож на бродягу – он очевидным образом символизировал эпидемию, не ведающую государственных границ. Женщина, которую бродяга нежно прижимал к себе, была в красном платье с белым фартуком и во фригийском колпаке – она олицетворяла Июльскую революцию[73]. Внизу картинку сопровождал текст, ироничный и бичующий: «Ах, Июльская революция, родненькая моя! Без тебя я так бы и мыкался теперь по северным просторам России, но ты, воспламенив своим революционным примером Польшу, привела меня сначала в эту несчастную страну, а оттуда уж я махнул в Германию, в Англию, и наконец – все благодаря тебе, опять-таки дражайшая моя зазноба Июльская революция, – вот он я в Париже. Так заключим же союз ради счастия народного!»

– Как вы можете убедиться, – продолжил Казимир Перье, переводя горящий взор с одного полицейского на другого, – воинственный пыл нынешняя эпидемия вызывает не только у простого люда, но и у либералов. За распространением этой дряни, – он постучал пальцем по лубочной картинке, – явно стоят легитимисты. В постигшем нас бедствии они видят нежданную возможность дискредитировать режим.

– Чего же именно вы ожидаете от нас, месье? – осмелился спросить бывший каторжник. – Что мы установим авторов этой зловредной промокашки?

Министр некоторое время молча рассматривал обоих, будто оценивал подчиненных. В нем угадывался острый ум – недремлющий, просчитывающий одновременно разные комбинации и позволявший ему не терять ориентиров в политическом болоте, где он чувствовал себя, как рыба в чистой воде.

– Полагаю, вы все же догадываетесь, что я не стал бы вызывать сюда своего главу «Сюрте» и своего начальника Бюро темных дел лишь для того, чтобы обсудить с ними санитарные вопросы и попросить найти мне того, кто разместил заказ на тиражирование лубочной картинки в типографии… Кстати говоря, сегодня утром я уже велел конфисковать печатные прессы у ее владельца. Так вот, эта небольшая преамбула имела лишь одну цель – дать вам понять, насколько щепетильная ситуация сложилась в столице на данный момент и насколько реален риск дестабилизации обстановки во всем королевстве. А он реален, и его нельзя игнорировать… Итак, Видок, далеко ли вы продвинулись в расследовании исчезновения Максима де Шантурне?

Нового шефа «Сюрте» столь резкая смена темы, похоже, несколько озадачила. Он смущенно поскреб лоб, откинув с него буйные кудри. Пять дней прошло с тех пор, как ему поручили выяснить, что могло случиться с сиятельным академиком, но пока что он сумел лишь более или менее точно восстановить, чем Шантурне в тот день занимался до своего исчезновения.

– На данный момент я должен признать, что мы зашли в тупик, – заговорил Видок. – Согласно свидетельским показаниям ближнего круга, месье де Шантурне пребывал в добром здравии и не имел никаких серьезных забот. Будучи председателем Санитарного комитета, он, разумеется, внимательно наблюдал за развитием эпидемической ситуации, но не подвергался угрозе заражения. Все, что нам удалось узнать, это что у него была привычка каждое утро совершать пешие прогулки по улицам, находящимся вокруг его жилища. С такого вот утреннего променада он и не вернулся в прошлый вторник. В тот день не было никаких сигналов о дорожных происшествиях в окрестностях, и в морг его тело не поступало, мы проверили. На мой взгляд, тут можно выдвинуть только две версии. Первая: месье де Шантурне исчез по своей воле, но это весьма маловероятно. В браке у него все было в порядке, с супругой он отлично ладил и на службе неприятностей не имел. Остается версия похищения…

Казимир Перье побарабанил пальцами по кожаному бювару на столе. Лицо его на мгновение омрачилось, но он уже повернулся к Валантену:

– А как ваши успехи, инспектор Верн? Удалось сдвинуться с мертвой точки в этом необычном деле о трех изувеченных трупах?

– До вчерашнего вечера я был уверен, что вышел на след убийцы, ваше высокопревосходительство. Увы, у нашего главного подозреваемого оказалось неопровержимое алиби на время убийств, и теперь мне, похоже, придется начинать расследование с начала.

Глава правительства слегка поморщился, затем задумчиво кивнул, и его пальцы, пребывавшие в нервическом движении, наконец замерли. Он поднял бювар и достал из-под него тонкую стопку документов.

– Что ж, господа, результаты у вас далеко не блистательные, – надменно констатировал премьер-министр. – Но, возможно, вам удастся достичь большего, если вы объедините свои усилия. У меня, видите ли, есть все основания полагать, что вы оба работаете над одним и тем же делом. – Казимир Перье помахал документами перед удивленными посетителями. – У меня тут протокол, составленный сегодня рано утром комиссаром участка седьмого округа, и заключение о смерти, подписанное известным врачом, доктором Фэвром. Представьте себе, тело несчастного Максима де Шантурне нашлось минувшей ночью. И не где-нибудь, а в пустом жилище того самого типографского работника, чье имя я запамятовал, но оно фигурирует в вашем списке, инспектор Верн, ибо он был одной из трех жертв убийцы со скальпелем.

Валантен вздрогнул и округлил глаза:

– Труп Максима де Шантурне найден в квартире доходного дома в Аржансонском тупике?

– Адрес соответствует, – подтвердил министр. – У блистательного ученого, еще шесть дней назад пребывавшего в отличной физической форме, выявлены посмертно все признаки тяжелого поражения холерой: посинение конечностей, темный цвет лица, запавшие глазные яблоки…

Видок, пришедший в полное замешательство, забыл об этикете и грохнул волосатым кулаком по столу, украшенному изящной резьбой:

– Черт меня дери! Вы же не собираетесь нам сказать, что его тоже разделали скальпелем?!

Казимир Перье даже не обратил внимания на несдержанность бывшего каторжника. Всем своим видом первый министр являл крайнюю озабоченность делом, о котором сейчас шла речь: лоб его хмурился, брови сошлись на переносице, бросая тени на прищуренные беспокойные глаза.

– Боюсь, тут все гораздо хуже, – значительно проговорил он. – В заключении о смерти черным по белому написано, что месье де Шантурне умер в результате тяжелого течения холеры, а также… от смертельной формы легочной чумы!