Вдова Максима де Шантурне относилась к той категории женщин, которые считают, что умение нарочито скрывать скорбь, так, чтобы не оставалось сомнений в предпринимаемых ими усилиях, служит отличительным признаком высшего социального класса, к которому они принадлежат. Дабы сразу не упасть в глазах посетителя, она предпочла предстать перед ним в образе хладнокровной и рассудительной особы. Мадам де Шантурне в траурном облачении приняла инспектора Верна в салоне-библиотеке частного особняка в квартале Мадлен. Это была красивая, благовоспитанная дама, которая в свои сорок лет источала спокойное самодовольство, характерное для тех, кому никогда и ничего не приходилось делать ради достижения успеха. «Изрядное состояние. Брак, устроенный семьями по уговору, оказался крепким и благополучным союзом. Муж был старше ее лет на двенадцать», – эту лаконичную справку выдал молодому коллеге Видок, когда они распределяли между собой задачи, покинув кабинет Казимира Перье. Валантену достался опрос близких друзей и родственников покойного ученого. Видоку – осмотр жилища убиенного Жака Миньо, типографского работника, где ему предстояло бросить свежий взгляд на место преступления.

– Могу я предложить вам чаю, господин инспектор? – спросила вдова, когда Валантен удобно расположился в кресле, на спинке которого была вышита иллюстрация к басне о животных, больных чумой[74]. – Мой бедный супруг был большим любителем этого напитка и заказывал его за большие деньги из Китая через одного английского судовладельца из Портсмута.

При упоминании покойного мужа она выдержала паузу, опустив очи долу и сдержав рукой в черной сетчатой перчатке искусно исполненный удрученный вздох. Валантен воспользовался этим, чтобы рассмотреть обстановку. Золоченая лепнина, дорогая мебель и ковры, шторы из расшитой перкали[75], изысканные трюмо в простенках – все свидетельствовало о тонком вкусе и вместе с тем было подобрано весьма практично для пущего удобства. Он задался вопросом, не связаны ли внезапное исчезновение и подозрительная смерть месье де Шантурне с его богатством.

– Как я уже сказала, китайский чай восхитителен, – отвлек его от размышлений голос снова заговорившей мадам де Шантурне, – однако, надеюсь, вы простите меня заранее, если при его приготовлении не будут соблюдены все правила, обусловленные традициями страны, откуда он ведет свое происхождение. С началом этой ужасной эпидемии нам пришлось расстаться с большинством слуг – они вместе с нашими четырьмя детьми переехали в поместье, которое мой покойный супруг приобрел в окрестностях Компьени[76]. Дети еще маленькие, мы очень боялись, что они могут заразиться холерой. С тех пор приходится довольствоваться сведенным к минимуму штатом прислуги, а чтобы поддерживать этот особняк в чистоте и порядке, надобно много усилий.

Валантен изобразил сочувствие к домашним заботам хозяйки, а та с благодарной улыбкой позвонила в серебряный колокольчик. Через несколько секунд показалась совсем юная горничная и сделала неловкое подобие реверанса. Мадам де Шантурне излишне строгим и властным тоном дала ей подробные указания по поводу чая, затем, снова повернувшись к гостю, будто бы устыдилась вдруг, что совершила непростительную ошибку, нарушив образ скорбящей вдовы и матери, поднесла руку ко рту, вздохнула и продолжила с хорошо отрепетированной дрожью в голосе:

– Бедные малютки! Конечно же, они еще не знают, какая беда случилась. Для них это будет страшным потрясением!

Валантен даже не сразу понял, что она сокрушается о своих херувимчиках, отосланных в глушь из санитарных соображений. Ему крайне не нравилась столь искусственная манера форсировать проявление некоторых чувств в расчете на то, что именно этого ожидает собеседник. Он решил поскорее покончить со светской прелюдией, со всем этим фальшивым политесом, и перейти к цели своего визита.

– Насколько я понял, перед исчезновением ваш муж не жаловался на здоровье. Как вы полагаете, возможно ли, что он заразился из-за своей деятельности в Санитарном комитете?

Лицо мадам де Шантурне исказила очередная серия отвратительных гримас, призванных показать, как тяжело ей говорить об утраченном супруге.

– Какой ужасный удар судьбы! И величайшая несправедливость постигшего нас несчастья заключается в том, что супруг мой давно уже оставил врачебную практику и, с тех пор как его приняли в Академию наук, все свои силы и время посвящал исследованиям в области гигиены, которые сейчас так пригодились в борьбе с холерой. Он не принял бы предложение возглавить Санитарный комитет, если бы не считал это своим священным долгом.

– Но, если он не вел приемы больных, а стало быть, не мог заразиться, тогда как вы можете объяснить, что он так быстро сгорел одновременно от двух смертельных недугов?

– Право же, у меня нет объяснений! – Дама в трауре возвела очи горе. – Сначала мой супруг исчез на целых пять дней без единой причины. Заметьте, раньше он всегда держал меня в курсе своего служебного распорядка и всех поездок! Потом было найдено его тело, и мне сообщили, что он умер от холеры и крайне вирулентной формы чумы. Вам не кажется, что это вы должны предоставить мне объяснения?

Валантен не стал реагировать на обвинительный тон хозяйки дома. Беседа эта все больше тяготила его, и ему уже не терпелось поскорее откланяться.

– Вам о чем-нибудь говорит имя Жак Миньо, мадам?

– Впервые слышу! У меня прекрасная память на имена и лица. Кто он такой?

– Этот человек снимал комнату, в которой нашли тело вашего мужа прошлой ночью. Несколько дней назад Жак Миньо тоже погиб.

– Вы думаете, его смерть как-то связана с кончиной моего супруга?

– Такую версию нельзя исключать. Означенный Миньо, как и месье де Шантурне, был болен холерой в тяжелой форме. Он жил в доходном доме в Аржансонском тупике. Ваш муж не упоминал при вас этот адрес? Или, возможно, вы знаете что-то о причинах, которые могли его привести в квартал Сен-Мерри?

На сей раз, несмотря на все свое выученное самообладание, его собеседница не сумела сдержать дрожь отвращения.

– Вы шутите, должно быть! – воскликнула она. – Что ему могло понадобиться в этой омерзительной антисанитарной клоаке? Страшная теснота и нечистоплотность, в которой там живут простолюдины, превращает весь квартал в опаснейший очаг заражения! Несмотря на свое доброе сердце и склонность к благотворительности, мой дражайший супруг ни за что не отправился бы туда по доброй воле.

* * *

Через час Валантен уже стучал в дверь кабинета Видока в Префектуре полиции. Тот как раз вернулся из вылазки на правый берег Сены и сообщил коллеге из Бюро темных дел, что врач, проводивший вскрытие Максима де Шантурне, обратил его внимание на два важных обстоятельства. Во-первых, ученый умер не там, где его нашли. Вывод эксперта был однозначным: тело переместили post mortem[77]. И во-вторых, незадолго до смерти его связали – на запястьях и лодыжках остались характерные следы.

Разжившись этими сведениями, бывший каторжник отправился допрашивать консьержку из доходного дома в Аржансонском тупике. Поначалу старуха заявляла, что понятия не имеет, как чей-то труп мог оказаться в пустовавшей каморке Жака Миньо. Когда же Видок слегка ее припугнул, она вдруг вспомнила, что услышала вскоре после полуночи какой-то подозрительный шум на лестнице, а когда выглянула из окна в щелочку между ставнями, увидела двухместную карету-купе, стоявшую у входа в дом. Из подъезда выскользнули две тени, сели в карету и уехали. Разглядеть-то она их не разглядела, но может сказать, что это были двое мужчин, одетые как буржуа, в цилиндрах и плащах. И сразу ей тогда почудилось, что тут дело нечисто, потому что спешили они очень, хоронились, а когда экипаж тронулся с места, шума почти не было, словно окованные железом колеса и копыта лошадей обмотали тряпками. После этого она прошлась по этажам, тогда-то и заметила, что дверь комнаты Миньо приоткрыта. При виде синюшного трупа ее чуть удар не хватил – думала, покойный жилец вернулся с того света. Но потом она рассмотрела, что труп вроде как незнакомый, одет по-буржуйски богато, и решила бежать в полицейский участок бить тревогу.

– Все это подтверждает, что Шантурне стал жертвой похищения, – заключил Валантен, когда Видок закончил рассказ. – Но если его смерть и убийство троих простых парижан, чьи трупы после смерти искалечили, безо всякого сомнения связаны между собой, почему же тогда на этот раз мы не нашли ни смертельной раны, ни следов ампутации какого-либо органа? Признаться, дело кажется мне все более запутанным.

Видок досадливо нахмурился и потеребил в ухе золотое колечко-серьгу.

– Погодите, это еще не все! Возможно, дело даже запутаннее, чем вам кажется. Со вчерашнего дня коллеги не могут найти еще двоих членов Академии наук и Санитарного комитета. Я узнал об этом как раз перед вашим приходом. Определенно та же история, что и с Шантурне. Два человека попросту исчезли без следа!