Аглаэ, расставшись с Валантеном, не стала возвращаться в Префектуру, а сразу направилась домой. По пути, занятая своими мыслями, она то и дело оглядывалась через плечо и осматривалась по сторонам – хотела убедиться, что за ней никто не следит. С тех самых пор, когда вчера папаша столь неожиданным образом снова вторгся в ее жизнь, девушка не могла выбросить его образ из головы. Хорошо хоть Валантен не стал настаивать, чтобы она сопровождала его весь день по полицейским делам, потому что нервы у нее были взвинчены и в конце концов он неизбежно догадался бы, что с ней что-то не так.

Отец Аглаэ работал у хозяина мясницкой лавки на рыночной площади в Шартре. Он был пьянчугой, известным на весь город, и пропивал свое невеликое жалованье, если не успевал дойти до игорного дома – была у него дурацкая привычка спускать все, что попадало в карманы, до последнего гроша. От долговой тюрьмы ему удалось отмазаться неправедным путем, в результате чего он попал в зависимость от темных личностей, половчее да похитрее его самого, а совести у них было и того меньше. Из-за такого скверного поворота, в котором не был виноват никто, кроме него, папаша еще больше озлобился.

Злость свою мясник Марсо регулярно срывал на жене. Был он среднего роста, но кряжистый и мускулистый, большой физической силы человек – не даром же долгие годы таскал на горбу туши в рыночной лавке. А жена его, женщина хрупкая и смирная, воспитанная в страхе перед Богом, твердо верила, что муки, претерпеваемые на земле, широко открывают перед страждущими врата в рай. Простая душа, она безропотно позволяла вытирать о себя ноги, и выражение «кроткая как ягненок» словно было придумано специально для нее. В Шартре она работала штопальщицей, но, когда родилась Аглаэ, бросила свое ремесло, чтобы заботиться о единственной дочери и вести хозяйство. Мать стирала одежду и мыла полы, сбивая пальцы до крови, штопала, ломая глаза, но сколько бы она ни старалась, как бы ни драила их жалкую каморку в мансарде под ветхой крышей, папаша Марсо заявлял, что в доме недостаточно чисто, всякий раз, когда по вечерам возвращался пьяным, то есть через день. Его гомерические приступы ярости вечно служили поводом для пересудов у соседей.

С самого раннего детства смутные воспоминания Аглаэ полнились ежедневными криками, в памяти ломалась мебель, билась посуда, звучали удары и плач. Поначалу ее это не касалось напрямую, потому что отец и вовсе не обращал на нее внимания с самого рождения, не забывая притом попрекать мать, что она родила ему не наследника, а эту «маленькую засранку». Затем, когда Аглаэ подросла, он увидел в ней источник дополнительного дохода. Девочке еще не исполнилось девяти лет, а папаша уже отправил ее работать на одного из своих сомнительных знакомцев, и с тех пор она дважды в неделю должна была торговать цветами у паперти городского собора в час, когда заканчивалась церковная служба. Впервые отец избил ее через полгода, потому что по дороге домой она потеряла свой заработок за весь день – жалкие несколько су. И быстро стало ясно, что других методов воспитания он не знает.

Парадоксально, но последовавшие затем годы вовсе не были худшими в ее жизни. Обе побитые, мать и дочь находили утешение в объятиях друг друга, в согласии и взаимовыручке, основанных на каких-то почти звериных инстинктах. Они всегда старались защищать и подбадривать друг друга в этой заранее проигранной борьбе, которая, однако, закаляла их, делала сильнее и развивала несгибаемую волю к молчаливому сопротивлению, а точнее сказать – к терпению. В те времена побои отца восполнялись ласками матери, и в материнской утешительной улыбке Аглаэ черпала силы, чтобы выносить новые придирки, издевки и жестокие удары, не имевшие оправдания. Она была уверена, что по-другому и быть не может, считала, что сделать ничего нельзя. Лишь спустя много лет, уже став молодой женщиной, она поняла, что избрала неверный путь, ибо нет ни отваги, ни достоинства в том, чтобы молча склоняться под властью домашнего тирана. Но в ту пору она была еще слишком мала, чтобы взглянуть на свою жизнь другими глазами. Чувствовать любовь матери, которая окружила ее нежной заботой, словно заключила в незримый защитный кокон, – этого ей тогда было достаточно.

А потом, когда она из детства шагнула в отрочество, все стало меняться – сперва почти незаметно. И вдруг привычный уклад рухнул. Поначалу отец стал чуть дольше задерживать взгляд на ее зарождающихся женских формах и все чаще отпускать обидные замечания в адрес жены, сравнивая ее с дочерью. Поначалу больше ничего не происходило, но и этого было уже немало – Аглаэ неумолимо чувствовала, как мать отдаляется и пропасть между ними становится все глубже. Мать больше не обнимала ее. Исчезли ласки и утешительные улыбки. Душу мадам Марсо теперь снедали подозрительность и ревность. В первое время Аглаэ этого не понимала и неслышно плакала по ночам, гадая, что она сделала такого, чтобы матушка, которую она любила больше всех на свете, от нее внезапно отвернулась.

Однажды вечером, в год, когда Аглаэ только исполнилось семнадцать, отец набросился на мать с кулаками за какой-то мелкий проступок. Девушка хотела вмешаться, встав между ними, но отец ее отстранил – попросту отодвинул с дороги на удивление деликатно, стараясь не сделать больно. В тот момент она перехватила взгляд избитой матери, лежавшей на полу, и прочитала в ее глазах, еще недавно взиравших на нее с обожанием, то, что заставило ее похолодеть от ужаса. Отныне мать смотрела на нее как на соперницу! И осознание этого причинило Аглаэ такую боль, какой не приносили прежде никакие побои. Она задохнулась от несправедливости и охватившего ее чувства покинутости.

С того дня девушка старалась как можно меньше оставаться дома, находя забвение в обществе своих ровесников, не дававших ей думать о гнетущей атмосфере, которая царила в каморке под крышей. Она увлеклась театром, стала участвовать в небольших спектаклях в церковном приходе и с нетерпением считала месяцы и недели до своего совершеннолетия. Когда ей наконец исполнился двадцать один год[53], она в один прекрасный день, ни с кем не попрощавшись, села на рассвете в первый же дилижанс, отправлявшийся в Париж.

С тех пор минуло три года, и Аглаэ сумела убедить себя в том, что страшное прошлое сгинуло навсегда. Ее красота и пикантное обаяние не остались незамеченными на бульваре Тампль, в результате девушку приняли в одну известную театральную труппу. А потом знакомство с Валантеном пришлось как нельзя кстати, чтобы помочь ей вырваться из этого искусственного, пропитанного фальшью мира, больше похожего на ловушку, в которой каждая актриса рано или поздно была вынуждена искать себе богатого покровителя, если хотела сохранить уютное местечко под солнцем. Возможно, их сблизили тогда именно пережитые обоими в прошлом страдания, хотя ни Валантен, ни Аглаэ об этом не думали. Несчастное детство было их общей бедой и скрепило союз, пусть даже Валантен и не знал ничего о жизненном пути своей подруги. И вот теперь вдруг снова объявился отец, ворвался в ее жизнь порывом ветра, грозящим смести все, что она построила. Аглаэ чувствовала беспомощность и растерянность, она снова превратилась в девочку-подростка, некогда рыдавшую по ночам в подушку, с неистово бьющимся сердцем, одинокую и потерянную.

С такими мыслями, сама удивляясь собственной уязвимости перед отцом, после всего, через что она, не дрогнув, прошла вместе с Валантеном, девушка переступила порог доходного дома на набережной Сен-Мишель, где она снимала квартиру. В этот час дня большинство жильцов были на работе или в городе по делам, и в здании царила тишина. Все еще поглощенная размышлениями, Аглаэ поднялась по лестнице, замешкалась, пытаясь отыскать в сумке ключ, и наконец отперла входную дверь. Занавески в ее квартирке были задернуты, в густом полумраке едва различались контуры мебели. Войдя в гостиную, девушка сразу направилась к окну, чтобы впустить солнечный свет. Она успела дойти примерно до середины комнаты, когда у нее за спиной раздался делано веселый голос:

– А ты неплохо устроилась! Прямо-таки обалдеть не встать! Малышка Аглаэ, похоже, выбилась в люди! Только вот перед этим ей пришлось бросить на произвол судьбы своих стареньких родителей…

Девушка вздрогнула, а в следующий миг оцепенела.

– Чего стоишь столбом? – продолжил между тем до боли знакомый голос. – Даже не обернешься, чтобы поздороваться со своим любимым папкой?

Аглаэ скрепя сердце обернулась. Сначала она различила лишь темный силуэт в кресле, задвинутом в угол, который не просматривался с порога. Затем заметила, как тень шевельнулась, а в следующий миг искры, высеченные огнивом, осветили неприятное лицо ее отца. Он неспешно раскурил вересковую трубку от фитиля зажженной им масляной лампы и осклабился с таким видом, будто наслаждался воссоединением семьи.

– Зачем ты здесь? Как меня нашел? – Голос Аглаэ прозвучал жалобно даже для ее собственных ушей.

– Ну ты же не думаешь, что можно вот так просто сбежать втихаря и остаться навек невидимкой! Помнишь сынка Планшона? О, ясное дело, малышка Аглаэ его еще как помнит! Один из тех сопливых хмырей, что вечно увивались за ее юбками, а она и рада была. Так вот, в прошлом году этот охламон прошвырнулся в Париж, и прикинь, какая штука – он вроде как узнал свою давнюю подружку на сцене занюханного театрика из тех, куда мужики ходят, чтобы позырить на всяких шалав, дрыгающих ногами.

Аглаэ закусила губу и запретила себе поддаваться на провокацию, чтобы не доставлять удовольствия папаше, которому только этого и надо было, уж она его знала.

– Как ты вошел? – спросила бывшая актриса ледяным тоном. – Кто тебя впустил?

– Как-то даже обидно такое слышать, солнышко. Знаю, ты всегда была обо мне невысокого мнения, но уж парочке полезных трюков я за свою собачью жизнь научился – к примеру, взламывать замки одной левой или…

– Или бить женщин и детей.

Папаша Марсо пыхнул трубкой, выпустил дым колечками и улыбнулся шире, чем прежде:

– А как вас еще научишь достойному поведению? Долг всякого главы семейства – вразумлять и наставлять. Кто ж меня за это упрекнет? Ты ведь не хочешь сказать, что сбежала из-за парочки оплеух?

В глазах Аглаэ вспыхнул гнев.

– Были не только оплеухи, – проговорила она глухим голосом. – А что до «достойного поведения»… Услышав эти слова от такого забулдыги, как ты, я могла бы расхохотаться, если бы меня от тебя не тошнило. Зачем ты явился? Что тебе нужно?

Марсо развернул кресло и вытянул ноги, перегородив выход из комнаты. Когда он заговорил, в его тоне уже не было и намека на веселье, а взгляд сделался колючим и угрожающим.

– У меня плохая новость для малышки Аглаэ. Ее разгильдяйка-мамаша прошлой зимой откинула копыта. И так уж вышло, что я после этого потерял работу в мясницкой лавке из-за всяких злопыхателей, которые чесали языки на мой счет. И тогда я сказал себе, что дочурка моя, пусть и такая вся непутевая, все ж таки не бросит старенького папку мыкаться без средств к существованию.

Аглаэ тяжело было справиться с этим новым потрясением. На какое-то время она лишилась дара речи, узнав вот так, внезапно, о смерти матери. Она думала, что больше не питает никаких чувств к женщине, которая сначала не смогла ее защитить, а потом и вовсе отвергла, но слезы сами навернулись ей на глаза. В голове закружились обрывки воспоминаний: улыбка, ласковые ладони, голос, тихо напевавший детскую песенку… Это было так хорошо, так нежно, так щемяще грустно и бесконечно больно…

– Что тебе нужно? – повторила Аглаэ, кое-как совладав с собой.

Отец поднялся с кресла. Он был не выше ее ростом, но гораздо шире в плечах, с могучим мускулистым торсом – еще не потерял физическую форму, лишившись работы. Сейчас его лицо исказила жестокая усмешка, отчего уродливые шрамы, оставленные оспой, проступили отчетливее. Он принялся медленно постукивать правым кулаком в левую ладонь.

– Ты что, думала, можно натянуть на свой зад штаны и сразу стать ровней матерым мужикам? – злобно процедил он. – Теперь я знаю, где ты живешь, и даже видел, что ты водишь дружбу с богатенькими господами, если судить по тому пижону, который вчера провожал тебя до дома. Короче, дело такое: теперь я стану приходить сюда четырнадцатого числа каждого месяца, а ты к приходу своего старого папки будешь готовить пятьдесят франков. Иначе…

– Что иначе? – спросила девушка сдавленным голосом.

– Иначе малышка Аглаэ огребет так, как еще не огребала, и в итоге последует за своей сукой мамашей. Хотела заныкаться от меня в Париже? Хрена с два. Добро пожаловать обратно в семью, цыпа моя!