Около полудня Валантен и Аглаэ зашли перекусить в лавку виноторговца у здания Парижского торгового суда. Другие посетители – главным образом грузчики с Центрального рынка, здоровенные парни – не сводили с них взглядов, после того как девушка сняла котелок и ее принадлежность к прекрасному полу стала очевидной. У некоторых силачей лица были оторопелые, прочие откровенно потешались при виде столь миловидной мордашки в сочетании с мужской одеждой. Все время, пока полицейские завтракали, их преследовали косые взгляды и в закутке винной лавки, отведенном под кафе, не смолкали перешептывания. Однако огонь в глубине глаз Валантена и его респектабельный облик, говоривший о принадлежности к власть имущим, даже у самых наглых отбивали охоту проявить любопытство каким-то иным образом.

На выходе из заведения инспектор вдруг замялся и сказал подруге, чтобы она возвращалась на улицу Иерусалима без него. Ему, мол, надо наведаться в одно местечко, где дамам, пусть и в мужском наряде, лучше не появляться. К его величайшему удивлению, Аглаэ не возразила и даже не стала задавать вопросов, хотя обычно она с горячностью бросалась доказывать по любому поводу и часто вопреки здравому смыслу, что женщины способны выполнять большую часть всякой работы, традиционно закрепленной за мужчинами. Вот так запросто согласиться с тем, что ее отстраняют от важного дела только по причине половой принадлежности, было на нее настолько непохоже, что Валантен чуть не высказал свое удивление вслух, но вовремя спохватился – эта неожиданная покорность Аглаэ оказалась ему на руку, и глупо было бы не воспользоваться таким подарком.

Оставшись один, инспектор направил свои стопы к улице Симон-лё-Франк. Типография Палю размещалась на антресольном этаже здания, которое, должно быть, уже в эпоху Людовика XIV считалось старой развалиной. Стены здесь были из глиносоломы с прогнившими бурыми рейками; в решетчатых оконных рамах зеленели бутылочные стекляшки. Металлический стук работающих прессов оглушал с порога. После этого в ноздри ударял запах свежей типографской краски и влажной бумаги. Валантен насчитал в полумраке мастерской как минимум четырех работников. Он подошел к ближайшему – тот как раз закрепил чистый лист на подвижной плите станка и собирался взяться за рычаг, соединенный с центральной осью, чтобы опустить лист на талер – неподвижную плиту с печатной формой.

– Я бы хотел поговорить с вашим патроном! – прокричал Валантен, приставив ладони рупором ко рту, прямо в ухо печатнику.

– С месье Палю? А кто его спрашивает?

После визита к Циклопу у Валантена было время обдумать, как лучше подступиться к возможному источнику информации. И он решил, что прямолинейный подход ничего ему не даст. Если гражданин Палю построил свой бизнес на извращенных склонностях рода людского, то сунуть ему под нос жетон – только напугать. Узнав, что к нему явился полицейский, Палю замкнется в себе, как устрица захлопывает створки. Если же намекнуть ему на возможность заработать, удовлетворив потребности богатого любителя острых ощущений, он успокоится и ослабит бдительность.

– Мое имя ему ничего не скажет, – с апломбом ответил инспектор. – Он обо мне не знает. По крайней мере, пока. Скажите просто, что мне его порекомендовали как тонкого знатока разнообразных столичных… изысков и я рассчитываю, что он поделится со мной своими знаниями во время моего пребывания в Париже.

Печатник, казалось, не слишком удивился и попросту кивнул в знак понимания:

– Хорошо, подождите здесь. Доложу ему немедленно.

Он направился вглубь мастерской и исчез за свежеотпечатанными плакатами, которые сушились на веревке. Валантен, чтобы занять время, подошел к ближайшему плакату и пробежал взглядом текст. Это было официальное обращение от префектуры Сены с целью предостеречь горожан:

Наставление для населения об основных способах избежать заражения холерой-морбус:

Холера – тяжелый недуг, однако слухи о ней куда страшнее самой болезни. Дабы себя обезопасить, прежде всего не надо бояться – отриньте все, что нарушает спокойствие души, и думайте об этой болезни лишь для того, чтобы принять необходимые меры для ее предотвращения.

Холера не заразна, то есть она не передается человеку, который общается с больными. Она опасна лишь для тех, кто не заботится о своем здоровье.

Дабы уберечься от холеры, необходимо соблюдать личную гигиену и поддерживать чистоту в жилище. Избегайте всякого охлаждения, не ступайте голыми ногами на землю или на каменный пол, когда встаете утром с постели. Не спите в комнате с открытыми окнами. Возвращайтесь домой в надлежащее время, до наступления ночной прохлады и сырости. Соблюдать трезвость рекомендуется в высшей степени. Надлежит воздерживаться от любых излишеств в еде и питии, ибо замечено, что холера чаще поражает пьяниц и лиц, склонных к распутству. Злоупотребление крепкими спиртными напитками весьма губительно для здоровья. То же относится и к принятию водки натощак.

Если заражение все-таки произошло, при первейших его признаках необходимо послать за врачом, а в ожидании его лечь в постель, выпить горячий отвар мяты или ромашки с липой и согреваться всеми доступными способами.

Валантен поморщился. Для человека просвещенного подобная галиматья, в которой были намешаны гигиена, мораль и призыв к спокойствию, выглядела крайне тревожно. Она доказывала, что власти не только начинают терять самообладание из-за вспышки холеры, но и понятия не имеют, как с ней бороться. «Возвращаться домой в надлежащее время, пить горячие отвары! Какой дурацкий фарс! Просто смешно!» – мысленно возмущался он.

– Говорят, вы меня разыскиваете, месье.

Слева прозвучал елейный голос, и инспектор повернулся – к нему шел человек, сцепив руки перед собой и слегка сгорбившись в позе притворного почтения. Вероятно, ему было под шестьдесят, но он состарился раньше времени – лицо хранило следы долгой разгульной жизни, и во всем его облике лишь маленькие недоверчивые глазки, поблескивавшие внутренним огнем, выдавали, что старик еще не потерял к ней вкус.

– Месье Палю, полагаю? – осведомился Валантен.

– Он самый, – закивал владелец типографии. – С кем имею честь?..

– Меня зовут Дамьен де Комб, виконт де Ла-Вернери. Мой род с давних времен занимает видное положение в Бордо. Но провинциальная жизнь – пфф! – в ней все так предсказуемо, сплошная рутина, жесточайшая скука!

Слушая эти слова, Палю внимательно рассматривал посетителя. Его взгляд задерживался на многочисленных доказательствах того, что перед ним знатная особа: золотая цепочка от часов, эбеновая трость с искусной резьбой на набалдашнике, цилиндр, перчатки столь тонкой работы, что могли вести свое происхождение лишь из бутика Валькера или мадам Ирланд[49].

– Мой работник сказал, что вы – искатель утонченных наслаждений, – проговорил владелец типографии после тщательного, однако быстрого обследования, выдававшего большой опыт.

– Скажем, я ценитель красоты и способен находить ее там, где обыватель увидит лишь извращения и нездоровые склонности.

– Понимаю, понимаю, – пробормотал Палю, потирая руки. – Люди неординарные умеют ценить диковинки. Однако у всего есть цена.

Валантен пренебрежительно взмахнул рукой:

– Деньги не проблема.

В глазах его собеседника мелькнул огонек, тотчас растворившийся в тумане радужек неопределенного цвета – оттенки серого там мешались с фиолетовыми крапинками, играя с тенями в полумраке помещения.

– Я в этом не сомневался, тем не менее счел необходимым уточнить. Если вы не против, давайте перейдем в мой кабинет. Там можно будет в тишине и покое побеседовать об искусстве и наслаждениях. – Говоря это, Палю обвел пренебрежительным жестом грохочущие печатные станки, стопки бумаги и собственных работников.

Валантен последовал за ним в конторку, находившуюся в глубине печатной мастерской. Контраст с помещением, которое он покинул, оказался разительным: кабинет был залит светом, изысканно обставлен и больше походил на будуар, чем на простое бюро. На полу лежал дорогой ковер, стены украшали картины с чувственными сценами.

Палю взял с геридона[50]. графин и налил херес в два хрустальных бокала. Один он любезно предложил гостю.

– Весьма неожиданная обстановка для человека, решающего простые типографские дела, – заметил Валантен.

Палю хихикнул. Он, видимо, хотел изобразить заговорщическую улыбку, но получился какой-то неприятный оскал:

– Внешность часто бывает обманчивой. Господин виконт не замедлит понять, что я, как и он, своего рода эстет. В этом мире столько уродства, что в стремлении к красоте приходится возделывать свой тайный сад.

– Совершенно верно, и я рассчитываю раздобыть у вас для своего сада новые цветы с ароматом пьянящим и вместе с тем ядовитым. В связи с чем осмелюсь заметить, что человеческие останки прекрасно удобряют почву – факт, заслуживающий внимания тех, кто стремится обогащать свои коллекции.

Палю два раза быстро моргнул, будто давал знать, что они понимают друг друга с полуслова:

– Так-так, стало быть, сосредоточимся на диковинках именно такого свойства! У меня есть связи со многими поставщиками, которые могут найти для вас несколько уникальных образцов. Смею заверить, эти «цветы» сумеют удовлетворить ваш вкус ко всему необычному. Каждый из них заслуживает почетного места в оранжерее человека с тонким вкусом.

– Что именно вы можете предложить?

– У меня есть доступ в больницу «Отель-Дьё» – добуду для вас утробные плоды с самыми невероятными патологиями развития. Если желаете, сведу вас с книготорговцем, у которого есть редчайший экземпляр эротических сонетов Аретино[51], отпечатанных на женской коже, которой обтянут и переплет. И наконец, один мой знакомый художник может написать портрет – ваш или той, кто вам любезен, – используя в качестве основы для краски человеческую кровь, сперму и женское молоко. Как видите, с предложениями тоже нет проблем, только с выбором.

Валантена затошнило от отвращения, но он и виду не подал. Маленькие порочные глазки держали его на прицеле, собеседник ждал от него одобрения, удовлетворения, чтобы снова взвесить его на весах, а инспектор пытался справиться с гневом, неприятием и другими более страшными чувствами.

– Боюсь, вы неверно истолковали суть моих желаний, – голосом, слегка изменившимся от внутренних усилий совладать с собой и продолжить притворяться, проговорил Валантен. – В душе я действительно коллекционер, однако при этом совсем не созерцатель. Я ищу живой материал, на котором смогу сам применить свои художественные таланты.

– О, ну конечно же! Как я сразу не догадался? Человек вашего уровня… Прошу простить меня за это недоразумение! – Владелец типографии поспешно устремился к секретеру из палисандра и грушевого дерева, порылся в ящике и вернулся к Валантену с брошюрой в руке. Сейчас глаза его сияли пуще прежнего. – В этом скромном альманахе представлен список особых парижских местечек, отобранных самым тщательным образом. И предназначен он далеко не для всех. Лишь сильные духом ценители, свободные от нелепых оков религии и морали, получают к нему доступ. Помните, у Данте в «Божественной комедии»? «Здесь мною входят в скорбный град к мученьям, / Здесь мною входят к муке вековой… / Оставь надежду, всяк сюда идущий»[52]. Слова сии применимы и к данному произведению, чей скромный автор – я.

– На сей раз вы меня не просто заинтересовали, но и заинтриговали.

Лицо книгопечатника Палю озарилось бесстыжей радостью:

– Нет ни единого желания, ни одного порочного устремления, каковые не нашли бы способа воплотиться в жизнь благодаря сим страницам! Чего бы вы ни взалкали – страдать или причинять страдания, наслаждаться чужими унижениями или самому покоряться жестокой воле господина либо госпожи, – вам будет указана здесь нужная дверь, в которую надлежит постучаться. Заведение можно подобрать в полном соответствии с вашими предпочтениями и желаемыми участниками будущих игр. Они предоставляются на любой вкус – мужчины, женщины, дети, животные!

– Вот теперь мы пришли к взаимопониманию, – с некоторой холодностью произнес лжевиконт. – Сколько я должен за это маленькое сокровище?

– Сорок франков. Возможно, цена вам покажется высоковатой, но ни один адрес из этого списка не известен полиции. Соблюдение приватности – неотъемлемое условие. Никаких имен, никаких неудобных вопросов. Во главу угла поставлено полное удовлетворение желаний клиента, даже самого требовательного.

Валантену хотелось встать, взять эту нечисть за горло и бить, пока она не захлебнется собственной кровью. Но вместо этого он заплатил озвученную цену и любезно откланялся, прихватив с собой пресловутый альманах. Пока что на первом месте для него стояло расследование трех убийств. Но, покидая типографию ускоренным шагом, он пообещал себе вернуться сюда позже и навести порядок.

* * *

По возвращении в Префектуру полиции на улице Иерусалима инспектор столкнулся на лестнице с Видоком. Шеф «Сюрте» не замедлил поинтересоваться, появилось ли в деле что-нибудь новое. Валантен сообщил, что ему удалось установить личность третьей жертвы и он склонен в первую очередь заняться версией о преступнике-извращенце, выдвинутой комиссаром Эбером.

– Надеюсь, вы в конце концов найдете что-нибудь любопытное, – подмигнул ему бывший каторжник. – В любом случае я чертовски благодарен, что вы согласились взяться распутывать это тройное убийство. На меня нынче утром такое дельце свалилось, что я бы точно не справился.

– И что же это за дельце?

– Необъяснимое исчезновение. Некий гражданин испарился в чистом поле, не оставив и следа. Главная неприятность в том, что означенный гражданин не абы кто. Вам о чем-нибудь говорит имя Максим де Шантурне?

– Тот самый академик?

– Он не только член Академии наук, но и глава Санитарного комитета, созданного правительством для борьбы с эпидемией. Можете себе представить, какой дьявольский переполох на самых верхах вызвало его исчезновение! Меня уже взял за горло президент Академии, а префект полиции и первый секретарь министра наседают с боков. Все требуют, чтобы я им сию же минуту достал их растреклятое светило медицины хоть из-под земли. По сравнению с этим ваше дело о трех раскромсанных покойниках – дребедень на постном масле!

Любой другой на месте Валантена обиделся бы на эту пренебрежительную ремарку, но он предпочел улыбнуться. Наглость была неотъемлемой частью личности Видока и далеко не главным его недостатком. Тем, кому повезло заполучить этого плута в число друзей, надобно было принимать его целиком, без надежды избавиться от лишних свойств. Ибо такой уж он был – Видок. Феномен, а не человек. Монолит.

Преодолевая последние лестничные пролеты, Валантен, спешивший на антресоли Префектуры к своим сотрудникам, уже был занят совсем другими размышлениями. Лишь позднее он вспомнит, как у него в мозгу что-то щелкнуло, когда бывший каторжник впервые упомянул об этом таинственном исчезновении. Тогда сработало его удивительное чутье полицейского, исправно подало сигнал. Но в тот момент он спешил изучить брошюру, добытую у владельца типографии Палю, а потому не обратил на это внимания.

И очень напрасно… как выяснится через несколько дней.