Рябинки. Месяц тому назад

После аварии, произошедшей на ее глазах, Феодора впала в депрессию. Она не понимала, что с ней творится. Дом пугал ее, засыпать ночами было страшно. Снился гроб с телом свекра и она сама, стоявшая рядом, без слез, вся в черном. Она пришла вымаливать прощение. Вдруг… покойник поднимается и крепко берет ее за руку, Феодора пытается вырваться, кричит… в ужасе открывает глаза.

– Что с тобой? – спрашивает Владимир. – Ты так стонешь во сне.

Оказывается, это он держит ее за руку, заботливо смотрит… его красивые, с поволокой, глаза медленно наливаются кровью. Кровавые слезы катятся, бегут по щекам…

– Это ты все испортила! – грозно сдвигает он брови. – Ты соблазнила моего отца, дрянь! Шлюха!

Кровь стекает по его лицу, скапливается на подбородке, густыми, вязкими каплями падает на Феодору. Прожигает на ее лбу и щеках глубокие раны – тавро, знак грешницы, прелюбодейки, замыслившей худое. Ее тайна открыта. Ей нет спасения…

– Нет спасения, – шепчет обманутый супруг. – Нет… нет!

– А-ааа-а-а-ааа! – кричит она, отворачивая голову. – А-а-а-ааа! А-а-аа!

Феодора изворачивается, выскальзывает из его цепкого захвата, вскакивает… и, чудом не свалившись с кровати на пол, просыпается.

– Господи… – бормочет она, пытаясь перекреститься. Но руки дрожат, не слушаются. – Господи! Да что же это такое?!

Садится на постели, с опаской оглядывается по сторонам – окончательно ли она пробудилась? Встает, подходит к двери. Стул так и закрывает вход, как она его поставила вчера вечером, ложась спать. Никто к ней не входил. Ф-фу-у-у…

Крадущиеся шаги за дверью заставили Феодору вздрогнуть, задохнуться от нового приступа страха. Шаги замерли у ее двери… вечность прошла, прежде чем они двинулись дальше по коридору к лестнице. Кто-то бродит по темному, спящему дому… неужто леший балует?

Глаза Феодоры начали различать очертания мебели. Покрываясь мурашками, она приоткрыла дверь и прильнула к щелке. Некто неизвестный, прогуливающийся во мраке, не зажигал света, значит, хорошо ориентировался в помещениях дома. Феодора выскользнула в коридор, прижалась к стене, прислушалась. Обостренные чувства подсказали ей, куда направляются шаги: леший спускался по лестнице вниз.

«Возвращается в свое подземелье, – подумала она. – В недра проклятого холма. Но что он делал в доме? Тьфу, тьфу! Чур меня! Что за дикие мысли?»

Сколько она стояла так, в коридоре своего роскошного особняка, одетая в ночную сорочку тончайшего шелка, босиком, унимая бешеный стук сердца, пытаясь уловить замирающие внизу звуки, ощущая себя при этом невыразимо несчастной, одинокой, всеми забытой, брошенной на произвол судьбы?

Дрожа от нервного озноба, Феодора вернулась в спальню.

– Может быть, я все еще сплю? – спросила она себя. – Или у меня воображение разыгралось? Как я могу что-то слышать при той звукоизоляции, о которой позаботился Владимир?

Она легла, закрыла глаза. «Это все стресс. Пережитая во время аварии с «Мерседесом» свекра паника до сих пор не улеглась, – подумала Феодора. – Она провоцирует ночные кошмары во сне и наяву».

Утром Феодора с ужасом посмотрела на себя в зеркало: под глазами синие тени, щеки ввалились, кожа бледная. Очередная бессонная ночь не прошла даром.

– Ты плохо спала? – равнодушно спросил Владимир за завтраком.

Матильда поставила на стол блюдо с сырниками, политыми клюквенным киселем. Густая алая капля скатилась на скатерть. Феодору затошнило.

– Не хочу есть, – преодолевая дурноту, сказала она. – Буду только чай.

– Ты похудела! – Владимир поднял на нее выпуклые, обрамленные длинными ресницами глаза. – Переживаешь за моего отца?

– Наверное…

– Ну-ну.

Феодора глотнула чаю, поперхнулась, закашлялась.

– Ты никакого шума ночью не слышал? – спросила она, переводя разговор на другое.

– Шума? Бог с тобой. У нас отличная звукоизоляция. А тебе что-то мешало уснуть?

– Вот именно, – раздраженно подтвердила Феодора. – Что-то. Или кто-то… Учил в школе стихи Пушкина? Там чудеса, там леший бродит… русалка на ветвях сидит… Прямо про наш дом написано.

Корнеев не засмеялся. Наоборот, посерьезнел.

– Леший? – с нажимом повторил он. – Русалка? Ты уверена, что хорошо себя чувствуешь?

– Сейчас лучше, чем ночью.

– При чем тут наш дом? – сверлил ее глазами Владимир.

– Что находится в цокольном этаже? – вместо ответа выпалила Феодора. – Почему ты мне не показал все помещения?

Лицо мужа осталось непроницаемым, только губы тронула улыбка, которую он тут же погасил.

– Вот в чем дело! Не думал, что женщины интересуются ремонтом. Цокольный этаж не совсем готов… недостроен. Часть комнат на втором этаже предназначена для гостей, это задумка моего отца, которой я не разделяю. Он собирался устраивать в Рябинках чуть ли не гостиницу для друзей семьи. Когда было решено, что в доме поселюсь я, тогда еще холостяк, нужда в гостевых спальнях отпала. Поэтому они и стоят закрытыми.

– Почему ты ничего не говорил мне? – остыла Феодора.

– Наверное, у тебя слишком богатая фантазия! – усмехнулся-таки Владимир. – Помнишь нашу встречу на минойских развалинах? Твой наряд, клубок золотых нитей? Ты любишь придумывать нечто экстравагантное, выходящее из ряда вон. И это хорошо! Меня захватила твоя выдумка, очаровала! Наверное, ты и про закрытые комнаты что-нибудь нафантазировала, якобы я там тайно развлекаюсь с любовницами. Или прячу беглых преступников. Никто ведь не станет искать их здесь. А?

Его красноречие неприятно поразило Феодору. В последнее время муж отделывался от ее вопросов короткими фразами, а то и вовсе молчал. Откуда эти многословные тирады?

– Все равно, мог бы показать хозяйке ее владения, – смягчила она тон. – В том числе и цокольный этаж.

– Ты меня о нем не спрашивала, а мне и в голову не приходило водить тебя по недостроенному подвалу и пыльным пустым комнатам. Зачем? Разве в доме мало жилой площади? Тебе тесно, милая?

Он с трудом сдерживал смех.

– Должна же я следить за порядком.

– На это есть Матильда, – парировал Владимир. – Не для того же я плачу деньги домработнице, чтобы моя жена бродила по дому с веником и тряпкой? Обеспечить супруге праздность, изобилие и комфорт – обязанность мужчины. Ты не разлюбила меня, надеюсь, за мою заботу?

Феодора опустила глаза. Но и не глядя на мужа, она ощущала на себе его пристальный внимательный взгляд. Хотелось сказать колкость, наподобие: «Изобилие и праздность нам обоим обеспечил уж никак не ты, любезный муженек, а твой отец». Она закусила губу, чтобы удержаться.

– Минойские принцессы умели предвидеть будущее, – вдруг заявил Владимир. – Могла ли ты подумать, что моя мать уйдет из жизни так безвременно? И что отец, вскоре после ее смерти, окажется на грани гибели? Он почти перестал садиться за руль. Интересно, что его заставило вновь сделать это? И почему его новый «Мерседес» на повороте теряет колесо? Может, ты подскажешь?

– Откуда я знаю?

– Кстати, а как ты оказалась на месте аварии?

У Феодоры потемнело в глазах, во рту пересохло. Она потянулась за чашкой с чаем, неловко задела ее и перевернула. Заварка потекла по скатерти.

– Матильда! – крикнула она, хотя знала, что домработница глуха.

Владимир, потешаясь над ее растерянностью, скрывал это за вежливой улыбкой.

– У тебя нервы расшатаны, – сказал он. – Хочешь, я привезу врача?

– Нет. Не люблю медицину.

– Тогда съезди куда-нибудь, отдохни, перемени обстановку, развейся. Как насчет Крита?

Феодора готова была сквозь землю провалиться и с облегчением ухватилась за его предложение.

– На Крит? С удовольствием. Только попозже, когда там спадет жара.

– Осенью, – сказал Владимир. – В начале октября.

Его недвусмысленные намеки на скрытые замыслы Феодоры окончательно выбили ее из колеи. Как он догадался? Еще и эта неудавшаяся авария! Небось не один Владимир подозревает ее.

И пустые комнаты, и ночные шаги, и дверца в цокольном этаже отошли на второй план.

* * *

Москва. Октябрь

«Похоже, человек был не в себе, когда набирал эти строки», – думал Смирнов, читая на экране монитора текст файла инженера Хованина.

Судя по всему, он одним махом изложил весь сумбур своего замутненного недугом сознания, запечатлел или просто поместил фантасмагорию мыслей снаружи. Ведь написанное – это уже нечто внешнее, куда перекочевало то, что не могло больше оставаться внутри, грозя уму полной и необратимой катастрофой.

Текст являлся разрозненными отрывками, на первый взгляд не связанными между собой, и все же…

«Сначала прочитаю сам, потом покажу Еве, – решил сыщик. – Обменяемся мнениями».

…Двуликая! До сих пор я только слышал о ней и, признаться, считал это обычными диггерскими баснями. Но когда она появилась в рассеянном свете фонарей, простоволосая, в длинном одеянии, окутанная голубоватой дымкой, – наверное, каждый волосок на моем теле встрепенулся и приподнялся. Не от ужаса, нет! От соприкосновения с тем, чему не можешь дать объяснения и от чего тебя охватывает паника. Так уже было однажды…

– Смотри, – сказал я идущему сзади парню. – Видишь ее?

– Кого? – не сообразил он.

И я догадался: кроме меня, никто ничего не замечает. Двуликая показывается только мне. Или я один способен ее воспринять – зрением, шестым чувством, еще чем-нибудь, каким-то непостижимым органом, которым не обладают другие люди. До поры до времени этот орган спал и во мне. Что его пробудило?

– Что случилось? – забеспокоились мои спутники.

– Туда идти не стоит, – сказал я.

А что я мог им ответить? Появление Двуликой, так же как и встреча с Белым Спелеологом, предвещает несчастье. Похоже, оно грозит мне одному, поскольку остальные ничего не видят. Что ж, гнетущее предчувствие преследует меня давно…

Роковая случайность или злая закономерность в том, что мой брат оказался причастен… нет, пока рано судить. Подожду…»

– Дьявол! – прервавшись, выругался Смирнов. – Все-таки Эдик вляпался в это грязное дело! Ай-яй-яй! Ева будет торжествовать. А я посрамлен. Не могу поверить… Эдик! Верный мой товарищ! Бывший боевой соратник! Втянул меня в… черт знает во что! Заведомо лгал, прикидывался.

Сыщик вскочил, сделал несколько кругов по кабинету, ворча себе под нос и на чем свет стоит ругая Проскурова. Как же он мог?

Немного выпустив пар, Славка уселся читать дальше. Возможно, некоторые моменты прояснятся.

…Двуликая! О чем ты предупреждаешь? Не о том ли… О-о! Поиски Египетского лабиринта завели меня, куда не следовало. Моя жажда непознанного, желание сделать открытие, достойное Шлимана и Эванса, сыграли со мной злую шутку. Я посягнул на тайну змеи, свернувшейся в пространстве и времени, и эта змея… укусила. Ее яд проник в мозг, отравил сознание, и не только мое. Видит бог, они сами захотели!

Я тщательно изучал городские глубины и наткнулся на упоминание о СК. Некоторые сведения, собранные по крупицам из разных источников, навели меня на мысль о целом участке древних подземелий, оставшихся вне поля зрения исследователей. Я продолжал искать в одиночку и убедился, что был прав. Подвергать риску мы можем исключительно себя. Однажды отступив от сего правила, пусть и не по своей воле, я поплатился.

Тот путь врезался в мою память до мельчайших подробностей, вернее, начало пути. Потом змея показала свой нрав и отомстила за то, что кто-то посмел нарушить ее покой. Воздействие ее яда оказалось роковым: ум померк, память дала сбой, все чувства притупились, и восстановить картину происшедшего полностью не представляется возможным. Смутным призраком поселилась она в сознании.

Подземная галерея была обложена белым камнем и кое-где трухлявым от времени деревом, местами просачивалась вода. Никогда раньше я не испытывал подобного суеверного страха, как в тот момент. От основного коридора вели в стороны боковые ответвления. В них царили та же тьма, тот же затхлый воздух и тот же холод. Внезапно я споткнулся о плиту, закрывавшую люк. Ржавое кольцо отвалилось от усилия приподнять плиту. Свет мощных фонарей плясал по стенам и полукруглому своду. Среди плесени он выхватил глубоко вырубленный в камне знак, похожий на полумесяц, обращенный рогами вверх. Он находился прямо над обнаруженным в полу люком. Я направил луч на знак, пытаясь определить его смысл, принадлежность к тому или иному культу. В подземельях мне попадались и знаки каббалы, и сатанинские символы, но такое изображение я увидел впервые. Чуть ниже, вырубленный куда более мелкими бороздами, располагался христианский крест, замысловатый, похожий на тот, который чертят при освящении. Я застыл как вкопанный, борясь с порывом идти дальше. Ужасное предчувствие сжало мне сердце. Но стремление двигаться вперед, узнать, что там, внизу, под каменной плитой, оказалось сильнее страха.

Предусмотрительно захваченные ломики и объединенные усилия позволили нам приподнять и сдвинуть тяжелую плиту. Под ней открылся глубокий, уходящий в темноту колодец. Вопрос, спускаться или нет, даже не возник. Мгновенное замешательство, вызванное холодком страха, было подавлено.

Вниз вели грубо вырубленные в стенке колодца ступени и скобы, чтобы держаться. Тут-то и пригодились веревки, из-за которых на поверхности возник спор. К несчастью, я сумел настоять на своем, и веревки, вернее, альпинистские шнуры оказались в тех обстоятельствах под рукой. Спуск прошел более-менее благополучно, если не считать непонятных перепадов давления и наплывающей волнами дурноты. Время словно остановилось.

Достигнув дна, я захотел прикинуть, сколько метров составляет глубина колодца. Увы! Несмотря на выработанную профессией и многократными походами под землю способность определять такие вещи с ходу – ничего не получилось.

Из колодца вел всего один тесный проход, пришлось двигаться по нему согнувшись, задевая стенки локтями и плечами. Заканчивался он Т-образно, двумя расходившимися в противоположные стороны галереями. Интуитивно я выбрал левую. Это – мое последнее осознанное воспоминание. Потом я оказался в плену галлюцинаций, будучи не в силах отличить реальность от болезненных видений. Впереди, в кромешной тьме, начали мелькать факелы и раздаваться плач и стенания. Очертания галереи, ее стены и своды, казалось, потеряли твердость, стали проницаемыми для слуха и зрения. Призрачная процессия двигалась впереди, между красными колоннами скользили фигуры в тонких белых одеждах, развевались женские волосы, шуршали сандалии, бряцало не то оружие, не то цепи. У меня закружилась голова. Я, кажется, остановился и закрыл глаза, но когда я открыл их – застал все ту же картину. Впрочем, с одинаковой долей вероятности можно предположить, что я продолжал идти вперед.

Жуткие грохот, вой и рев потрясли затхлый воздух подземелья. Или ужасные звуки породил мой мозг – это остается загадкой. Пол под ногами заколебался, что-то пронеслось мимо. Кто-то кричал – может быть, я. На секунду все стихло. Мрак вспыхивал, отсветы пламени плясали по сводам; и снова рокот, топот, хрипы, всплески, звон, чье-то тяжелое дыхание разрывали тишину. Все прекратилось внезапно, как и началось. В галерее словно висел туман. На ватных ногах, не чувствуя своего тела, я пошел вперед и почти сразу оказался в Т-образном помещении, из которого и выступил в путь. Вверх уходил ствол колодца, слева от меня зиял вход в галерею. Ситуация повторилась, но с легким нюансом: я не имел понятия, откуда вышел.

Что было дальше? Как я выбрался на поверхность? Как они выбрались? Как ко мне вернулись ясность сознания и дар речи? Не помню.

– Вот оно, ваше проклятое условие! – было первое, что я сказал. – Вы довольны?

Я не ждал ответа. Я знал, что никто мне ничего не сумеет объяснить. Я пошел прочь.

Мы расстались, разошлись в разные стороны. Но яд, попавший в наши жилы при укусе змеи, продолжал свое разрушительное действие. Я надеялся, что это пройдет, но все только усиливалось. От этого негде укрыться, спрятаться, оно настигает.

Они нашли меня и поведали нелепую историю. Они умоляли меня помочь им повернуть все вспять. Они сказали, что знают, как и где это можно осуществить. Они казались еще большими безумцами, чем я.

Единственное, на что я согласился, – повторить. Это была ошибка.

Нельзя войти дважды в одну и ту же реку. Нельзя в полной мере пережить во второй раз минувшее. Нельзя повернуть время вспять. Ужасное путешествие было заранее обречено на провал. Я не смог, и они не смогли. Мы пытались! Мы перешагнули через свой страх, но сделали это впустую.

– А может быть, он сам хотел умереть, – говорили они. Убеждали меня. – Может быть, он сам хотел, чтобы его убили. Он грезил свободой, мечтал о ней. Он даже не сопротивлялся. Почти. Разве что только для вида. Чтобы история казалась правдоподобной. Он вырвался на свободу! Он вышел наружу, на поверхность, и поселился в нас. Если мы не загоним его обратно, нам конец. Конец!

Волосы шевелились у меня на голове от их слов, сердце замирало. Я отказался. Я не мог! Не мог.

– Ты пожалеешь, – сказали они. – Ты не можешь оставаться непричастным.

Яд разъедал их быстрее, чем меня. Они были пропитаны им – насквозь.

– Раз мы не можем вернуться туда, придется поступить по-другому, – настаивали они. – Нужно предотвратить самый первый момент ужасного заблуждения. Начать все сначала и закончить так, как должно. Как завещали боги.

– Какие боги? – не понимал я.

Они бредили, и я бредил вместе с ними. Они звали меня, умоляли, угрожали. Я нашел в себе силы сказать «нет». Они отчаялись обратить меня в свою веру.

Когда я увидел Двуликую, догадался: участь моя решена. Возможно, я на ложном пути, время покажет. Если я буду жив через две недели, через месяц – значит, все в порядке и весь этот страх порожден моим собственным воображением, пораженным «сумеречной зоной».

Если я буду жив, эти строки никто не прочтет.

Любопытство – слишком мощная сила. Оно бывает непреодолимым. Желательно не соблазниться и не пострадать, говорю вам искренне, наученный горьким опытом.

Если же вдруг, паче чаяния, кто-либо заинтересуется моими записями, забудьте о них как можно скорее. Уничтожьте файл! Порвите лист с планом подземелий, сожгите его, развейте по ветру. Ради вашего же блага!

Почему я сам этого не сделал? Правильный вопрос. Я уже отравлен, я – «меченый». Мне нужно искать противоядие, если оно вообще существует. Я обречен искать выход. Я – наполовину мертвец. А впрочем, возможно, уже и труп. Трупы не дают советов. Рискните поверить мне, и вы останетесь живы и невредимы.

Написал я вышеизложенное для личного пользования, так как на память свою более рассчитывать не смею. Если она мне еще понадобится…»

Сыщик еще раз пробежал глазами последнюю строку. Жутковато…

– Угадал, парень, – вздохнул он. – Ты уже труп. Двуликая не обманула. Но за совет спасибо. С и К! Опять эти две буквы. Что они скрывают или на что указывают? На кладбище Симонова монастыря?

Разговор с худющим подростком, копавшимся в куче строительного мусора неподалеку от трапезной, всплыл в его памяти.

– Есть еще вариант! – хлопнул себя по лбу сыщик. – Как же я сразу не догадался. СК… ну, конечно!