Москва. Октябрь

Ева любила эти ясные осенние дни, когда необыкновенная четкость красок делает прощальный блеск природы особенно прекрасным. Каждая веточка с задержавшимся на ней лимонным, бурым или багровым листом выделяется на голубом фоне небес, словно на полотне средневековых мастеров кисти. Солнце покрывает все вокруг бледным золотом. Запах опавшей листвы перемешивается с холодным воздухом, насыщая его горечью…

Ева и Проскуров молча прогуливались по пустому скверу.

– Почему вы пригласили меня сюда? – не вытерпел он и первым нарушил это молчание.

– Хочу узнать вас. Почувствовать, что вы скрываете.

– Откровенно!

– Из нас двоих кто-то должен быть искренним, – улыбнулась Ева. – Вы не можете себе позволить такую роскошь. А я – вполне.

– Отчего вы невзлюбили меня? – спросил Проскуров. – Подозреваете в скрытности, хуже того – во лжи. Чем я заслужил вашу неприязнь?

Ева обошла лужу, любуясь плавающим в ней желтым листом.

– Золотая гондола, – мечтательно произнесла она. – Будь я художником, написала бы картину: «Венецианские мотивы московской осени». Вы умеете восхищаться пустяками жизни, Эдуард?

– Что? – рассеянно переспросил он.

Ева засмеялась.

– Почему вы не познакомили Нану со своими родственниками? Братом, теткой? – перешла она к более прозаическим вещам.

Проскуров пожал плечами.

– Нана очень скромна, застенчива, она похожа на улитку, которую приходится вытаскивать из ее раковины. Мне не хотелось ее травмировать. Со временем она привыкнет, и все образуется. Знакомство с родственниками – это всего лишь часть ритуала, каких-то общественных условий, правил. Нельзя ради соблюдения условий причинять боль и неудобства любимому существу.

Ева остановилась, внимательно посмотрела на своего спутника.

– О-о! Что я слышу! Какие речи… Почему я не могу вот так взять и легко вам поверить? А, Эдуард?

Он смешался.

– Вы довольно проницательны для женщины, – вздохнул Проскуров. – Если быть до конца честным, Нана не горела желанием представляться моей родне. Она и со своими знакомила меня неохотно. Такой уж у нее склад характера… замкнутый.

– Вас это не настораживало?

– Настораживало, – признался он. – А с другой стороны, нравилось. Женщина, которая обращает много внимания на окружающих и любит привлекать его к себе, – не мой идеал.

– Вы, значит, затворниц предпочитаете, монашенок! – съязвила Ева. – Этаких непорочных девственниц-недотрог. Чтобы только вы, единственный и неповторимый, могли к ним прикасаться.

– Не к ним, а к ней.

– Еще спрашиваете, почему я вас невзлюбила?! Сами-то вы тоже непорочный девственник?

– Я – мужчина.

– Вот! – взорвалась она. – Грех ищет в других святости, а находит…

– На что вы намекаете? – не дослушал Эдик.

– Вам не приходило в голову, что поведение Наны могло быть напускным? Не только вы играли роль добропорядочного жениха. Она познакомилась с вами, изучила вас и притворилась той невестой, которую вы хотели видеть рядом с собой.

Проскуров бросил на нее горящий взгляд, побледнел.

– Ради денег, что ли? – выговорил он, сжав зубы.

Ева использовала излюбленный прием Смирнова: ошеломить собеседника противоречивыми выкладками, выбить у него опору из-под ног, забросать дерзкими предположениями и сделать из свидетеля или потерпевшего – подозреваемого, а то и обвиняемого. «Расшатанный», потерявший уверенность в чем-либо человек невольно проговаривается, открывая свои самые потаенные мысли и намерения.

– Нана оказалась не той, за кого себя выдавала, – дожимала Ева. – Вы проморгали, не разглядели ее истинное лицо до свадьбы. Но после, оказавшись наедине с женой, проводя с ней медовый месяц, с утра до вечера, ночь, снова утро, начали осмысливать происходящее. Вы догадались или по крайней мере заподозрили…

Она сделала выразительную, долгую паузу… и Эдуард не выдержал.

– Да… я начал замечать, что Нана о чем-то часто и глубоко задумывается. А однажды от нее пахло хорошим, дорогим табаком. Хотя я никогда не видел ее с сигаретой. Более того, она утверждала, что не курит. Ну и… многое другое.

– Например, знакомство с Олегом Хованиным Нана от вас скрыла. – Ева пустила в ход основной козырь. – А вы узнали и начали следить за ней, застали жену и двоюродного брата в недвусмысленный момент. Что вы почувствовали? Решили убить их обоих?

– Нет! Уверяю вас… разве Олег и Нана…

Ева хорошо усвоила, что нельзя останавливаться на достигнутом, нельзя позволить собеседнику опомниться.

– Вы убили их обоих! И решили представить дело как похищение и несчастный случай. Вы даже обратились к частному сыщику, своему бывшему сослуживцу. А может быть, сразу к нескольким детективам? Пока один идет по ложному следу, другие подбрасывают ложные версии. Телефонные звонки с угрозами создают видимость шантажа и вымогательства. Некоторые агентства соглашаются оказывать клиентам подобные «услуги», это общеизвестная практика. Каждый зарабатывает, как умеет. Отличный вариант, не правда ли? Вот вам еще: Олег и Нана сговорились обобрать вас. И действовали весьма успешно. Но вы не лыком шиты! Заподозрив измену жены и брата, вы мстите. Олег уже заплатил по счету, теперь настала очередь Наны. Одно неудобство – вы не можете ее найти, она слишком хорошо спряталась. Поэтому вы привлекли к ее поискам Смирнова! И когда он сделает свое дело, вы доберетесь до неверной жены. А как вы поступите со Славкой? Как заставите его молчать? Предложите ему деньги? Много! Столько, что он не откажется, возьмет по дружбе. Тем более что он жизнью вам обязан.

– Прекратите! – взорвался Проскуров. – Ради бога, Ева, что вы несете? Замолчите, умоляю вас!

«Если у тебя нет четкого плана, говори все подряд, – вспомнила она наставления сыщика. – Все, что приходит в голову в связи с расследованием. Ты можешь случайно нажать на нужную кнопку, попасть в цель. Преступник сам попадется на крючок, ведь он знает то, о чем ты не имеешь понятия. Он сам проведет параллели и выдаст себя».

– Я еще не все сказала. Подземелья! Вот главная тайна! – выпалила Ева, победоносно глядя на Эдуарда.

Тот молчал, пораженный.

– По… подземелья? – наконец выдавил он. – Этого еще не хватало!

– Вы были там, не отпирайтесь! – наступала Ева. – Глупо скрывать то, что уже известно! Возможно, вовсе не ревность послужила мотивом для убийства Наны и Олега!

– А что? – завороженно следя за ее жестами, спросил Проскуров.

– Алчность! Ужаснейший из человеческих пороков.

– Но позвольте… вы что, нашли… тело? Где? В подземелье? Боже мой, я ничего не понимаю! – в отчаянии воскликнул он.

– Не разыгрывайте тут наивного простачка. Не понимаете! Чего, прошу уточнить? Как мы догадались про подземелья?

– У меня голова идет кругом. Подземелья… это все из-за них, – признался Проскуров. – Я говорил Олегу, предупреждал. Но он не слушал! Он становился все более одержимым, безумным. Он пропитался мраком и смрадом городских клоак, которые начали разъедать его мозг. Он был болен. Никто не замечал в полной мере, как близко он подошел к той опасной черте, откуда уже нет возврата. Что-то в нем надломилось, и… я перестал узнавать моего брата. Я не решался сказать ему, намекнуть на появившиеся отклонения, душевный разлад. Но как? О врачах лучше было не заикаться, о запрете на спуск под землю – тем более.

– Его мать знала?

Эдуард отрицательно покачал головой:

– Разве что догадывалась, как и я. Скрытый душевный недуг трудно распознать. И вообще, я даже Славке не говорил всей правды, носил ее в себе. Безумие, поразившее члена семьи, – это драма! Никто не желает выставлять ее напоказ. Помешательство ума остается явлением непознанным и вызывает странные реакции. Разговаривая с Олегом, я порой начинал в самом себе сомневаться. А вдруг и я подвержен, пусть кратковременным, поверхностным, но – приступам нарушения психики? Вот вы полностью можете поручиться за себя?

– Я? – переспросила Ева. – Думаю, мой здравый смысл трудно поколебать. Да и речь не обо мне. – Она тронула собеседника за рукав. – Эдуард, вы уверены, что Олега Хованина поразила душевная болезнь?

– Почти уверен. Смерть, как ни горько осознавать, оказалась лучшим выходом для него. Страшно представить, к чему все шло.

– Выходит, вы убили брата из милосердия?

– Да не убивал я его! – возмутился Эдуард. – Что за бредни вы повторяете?!

– Тогда из-за денег. Он ведь шантажировал вас?

– С чего вы взяли? Олег был гол как сокол, но честен. Такое редкое по нашим временам качество.

– Остается ревность.

– Олег и Нана не знали друг друга, – упрямо твердил Проскуров. – Даже если и так, я бы убивать не стал. Взбесился бы, орал, в крайнем случае пустил бы в ход кулаки, допускаю. Но убивать? За кого вы меня принимаете?

– За профессионала. Убивать – ваше ремесло.

– Было моим ремеслом, – возразил он. – Было! И не убивать, а воевать. Это разные вещи. Война – обоюдное согласие вооруженных людей сражаться друг с другом. Лишать жизни безоружного только потому, что он предал, обманул или разлюбил, недостойно мужчины-воина. Поверьте мне, Ева, на жену я бы не поднял руку ни при каких условиях. – Эдуард тяжело вздохнул. – Так вы действительно нашли тело?

– Пока нет, – смутилась она. – Ищем.

– Слава богу!

– Вы исключаете, что у Наны и Олега был роман еще до вашего с ней знакомства? – спросила Ева.

– Полностью исключить не могу. Но несомненно одно: Нана была девственна до нашей брачной ночи. Я оказался ее первым мужчиной… в постели.

– А сокровища?

Эдуард развел руками, усмехнулся:

– Вы серьезно? Какие сокровища? Думаете, Олег нашел в подземельях клад, а я за это его убил? У меня достаточно денег, я умею их зарабатывать. А клады придумывают мечтатели и фантазеры. Надо же чем-то разгонять скуку!

* * *

Рябинки. Три недели тому назад

Супруги Корнеевы прогуливались по облетевшему лесу неподалеку от своего поместья. В кои-то веки Владимир взял жену с собой полюбоваться осенней природой. Пологий склон спускался в низину, заросшую молодыми березками и осинником. Редкие медные листья осин звенели на ветру.

– Какой странный звук, – содрогнулась Феодора. – Словно на кладбище.

– Да что с тобой? – обеспокоенно спросил молодой муж, обнимая ее за плечи и поворачивая к себе лицом. – Это нервы. Я уже заказал тебе путевку на Крит: проживание в пятизвездочном отеле, сервис, море, экскурсии. Отдохнешь, побываешь на горе Юкта, оттуда открывается прекрасный вид на Кносский дворец. Романтические воспоминания захватят тебя, исцелят от всех недугов.

– Может быть, вместе поедем? – надеясь, что он откажется, предложила Феодора.

Так и вышло. Владимир сделал отрицательный жест. Его красивые, породистые руки с длинными пальцами, похожие на руки пианиста, описали в воздухе плавную дугу.

– Не хочу оставлять сейчас отца одного. Смерть мамы и эта странная авария подействовали на него угнетающе. Ему нужна поддержка.

Феодора кивнула. Она боялась поднять взгляд на мужа. Владимир больше не намекал на ее причастность к случившемуся, но иногда в его глазах появлялся какой-то нехороший, сухой блеск.

Шорох травы и треск сучьев привлек их внимание. В низине бродил мальчик с корзиной, что-то собирал.

– Уж не грибник ли? – засмеялся Владимир. – Эй, парень! Ты что ищешь?

Мальчик отозвался, подошел. В его корзине лежали крепкие грибы с красными и темно-коричневыми шляпками, каких не знали ни Владимир, ни Феодора.

– Их есть-то можно? – с опаской спросила она. – Не отравишься?

– Мамка их вымачивает, потом солит, – смущаясь, ответил паренек. – Здеся на склоне их много было, только я робею собирать. Дурное место.

– Не болтай ерунду, – вспылил Владимир. – Чем тебе место не нравится? Лешаки и русалки мерещатся?

– Ага, – потупился мальчик. – Шныряют, особливо в тумане.

– Ты что-то видел? – Феодора опустилась перед маленьким грибником на корточки, заглянула в его веснушчатое лицо. – Расскажи.

Мальчонка вертелся, то и дело поправлял рукой замусоленную кепку на вихрастой голове.

– Мне деда не велит сюда ходить, – признался он, шмыгая носом. – А я не слухаюсь. Раз в тумане лешиху увидал, так и обмер. Побег за ней…

– Лешиху? – с сомнением усмехнулся Владимир. – Не придумывай! Небось от страха куст лещины за нее принял.

– Нет, то лешиха была! – настороженно оглянулся мальчик. – Шнырь-шнырь по молодняку – и об землю грянулась, пропала.

– Как пропала?

– Ну, под землю ушла, в холм. Деда сказывал, там у их царство нечистой силы. Раньше, давно, ведьмаки тут гуляли, выли и стонали на всю округу.

Феодора побледнела и вцепилась в руку мужа.

– Иди, мальчик! – не на шутку рассердился Владимир. – Вот деньги, возьми. – Он протянул грибнику пятьсот рублей. – И не пугай людей.

– Я сам боюся, – пробормотал пацан, засовывая купюру в карман. – Только я, дяденька, не вру. Вот те крест!

Он размашисто перекрестился и зашагал прочь.

– Видишь? – простонала Феодора. – На каком месте наш дом стоит? На Лешем холме! Почему ты не говорил, что при строительстве рабочие старую кладку нашли?

Владимир ничуть не смутился.

– Эка невидаль. Остатки старых подвалов, да на них пол-Москвы построено. Ты же не боишься там жить? И никто не боится. Люди об этом и не думают. А ты про кладку откуда знаешь?

– Деревенские рассказали.

– Меньше слушай дурацкую болтовню. Лешиха об землю грянулась и пропала, – передразнил он мальчика. – Чушь! Ну, нашли строители в земле какую-то кладку, что с того? Все великие города стоят на развалинах, на остатках древних культур, на костях, между прочим. Вон, Санкт-Петербург хотя бы. И ничего!

Он хотел успокоить жену, но не преуспел в этом.

– Я не могу больше спать в доме, – едва сдерживая слезы, жаловалась Феодора. – Стоит мне закрыть глаза, как начинается какая-то возня. Шорохи, стуки, шаги. Просто жуть берет. Неужели ты не слышишь?

– Представь себе, нет. У людей с нечистой совестью бывает бессонница, – не глядя на жену, с нажимом произнес Владимир. – Но к нам с тобой это не относится. Не так ли?

– Пойдем отсюда, – прошептала она.

Обратно шли молча. Березы шумели на ветру голыми ветками, из низины тянуло прелью, сыростью. Нахохлившиеся вороны облюбовали забор вокруг поместья, зловеще каркали. Калитку хозяевам открыл Илья, он возился во дворе с машиной.

– Надо распорядиться насчет обеда, – сказал Владимир. – Велю Матильде подавать. Ты проголодалась, дорогая?

Феодора скорчила гримасу отвращения. Она уже забыла, что такое хороший аппетит.

Владимир зашагал к дому.

– Нагулялись, Феодора Евграфовна? – спросил водитель. Он задрал голову вверх. – Нынче дождь пойдет, как пить дать.

По небу низко плыли тяжелые свинцовые тучи. Верхушки елей у ворот терялись в их клубах.

– Какая тоска, – прошептала хозяйка. – Думаешь, ветер не разгонит?

– Теперь зарядит дня на три! – весело оскалил белые зубы Илья.

– Скажи, Илья, тебе в лесу ничего подозрительного не приходилось видеть? Никто тебе не встречался?

– Как же! Приходилось, – хохотнул водитель. – И не раз. Только хозяин запретил говорить о…

– О чем? Ну же, признавайся! – пристала Феодора.

В окно кухни на них уставилась Матильда. От ее взгляда дрожь проняла обоих.

– У-у, домоправительница, так и жрет глазищами! Даром что глухая, зато зоркая, – сплюнул Илья. – Чума, а не баба. Извините…

– О чем не велел говорить Владимир Петрович?

– Вы меня на грех толкаете, – уже без улыбки произнес шофер. – Хозяин узнает, что я язык распустил, – уволит. Где я себе такую работу найду? Корнеевы щедрые и не строгие, семь шкур с обслуги не дерут, платят по-божески.

– Я не скажу мужу.

Илья взглянул на окна, выходящие во двор. Матильды уже не было видно, она занялась обедом.

– Так, может, мне почудилось? – заколебался он. Говорить хозяйке или нет? – Я не любитель по лесу шастать, не то что Владимир Петрович. Он ничего такого не встречал, потому и не верит, ругается. Ну, я пару раз от скуки за подберезовиками ходил, супчик грибной люблю, только не из этих, шампиньонов, а из настоящих лесных грибов. Брожу между деревьями, палкой траву ворошу, глядь – тень какая-то мелькнула. Я за ней. Отстал маленько, чтоб не спугнуть, прослежу, думаю. Уж не воры ли к забору добираются?

– Когда это было? Летом? – сгорая от нетерпения, перебила Феодора.

– В июле, кажись.

– Ладно, продолжай.

– Ну, вот, гляжу – вроде кто-то идет по лесу. Баба ли, мужик, не разобрать. Присмотрелся, словно тень чья-то мелькает. Хотел ближе подобраться – не рискнул. Заметит. Затаился я за деревом, березы тут старые, стволы не обхватишь, наблюдаю, догонять не спешу. Куда воришке деться? Стоял, стоял, все стихло. Я туда, сюда кинулся – нет никого. Пропала тень! Я к забору, вдоль него прошелся, кругом обогнул, оглядываюсь – пусто, одни стволы да кусты. Тревожно мне стало, муторно.

– Почему тревожно?

– Будто повеяло чем-то таким… холодным, мрачным. Вошел во двор, у охранника спрашиваю: не видел ли, мол, кого? Он, ясное дело, удивился. Ворота закрыты, калитка тоже, через забор так просто не перелезть. Да и во дворе не спрячешься.

– Больше ты эту тень не видел?

– Было, – неохотно признался Илья. – Потом, в конце лета, когда первые опята пошли. Я даже пить из-за этого перестал! Ей-богу, подумал, что у меня белая горячка начинается. Первые симптомы. Я спиртным не злоупотребляю, но уж если напьюсь, то до чертиков. – Он споткнулся на полуслове, изменился в лице. – Во! Народ не зря это выражение придумал – до чертиков. Водка на всех по-разному действует: кого не прошибешь, а кого сразу глюки одолевают.

– Думаешь, водка виновата?

Водитель поежился, словно он внезапно замерз, улыбнулся криво, одним уголком рта.

– Она, окаянная. Я выпил лишку и в лес – прогуляться, хмель выветрить. Прямо наваждение. Сел на пенек покурить, слышу: шур-шур-шур кто-то по траве. Опять она, ну, та чертяка. Верите, я весь обмер, ноги к земле приросли, а задница, простите, к пню, на который я уселся с сигаретой. Следом-то я не пошел, побоялся. Курить враз расхотелось, еле оклемался, зато протрезвел быстро. Отправился к хозяину: так, мол, и так, привидение у нас в лесу завелось. А он отругал меня как следует, приказал не болтать глупости. Вас, Феодора Евграфовна, упомянул. «У моей жены, – сказал, – и так нервы не в порядке, посмей только испугать ее своими бреднями! Уволю». Так уж вы меня не выдавайте.

– Можешь быть спокоен, – пообещала Феодора. – А что ты сам об этом думаешь?

Илья почесал крепкий, коротко стриженный затылок.

– Ну, если это не глюки, тогда и правда нечистая сила существует. Мне рябинкинские мужики говорили про место, на котором ваш дом построен, что тут раньше, в старину, деревянные палаты стояли, потом каменные, но всех жильцов демоны извели. Потом какие-то полоумные не то молельню устроили, не то шабаши правили. Потом все с землей почти сровнялось, лесом поросло, даже на холм стало непохоже. Корнеевы купили участок без труда, никто им препятствий не чинил, построились.

– Хочешь сказать, они нарушили покой демонов? – отвела глаза Феодора. – И начали они вновь бродить по лесу?

– Нет, конечно. Какие демоны? Страх здесь поселился издавна, вот и мерещится людям всякое. И мне в том числе.

– Спасибо тебе, Илья, – сказала она. – Пойду обедать. Владимир Петрович ждет.

Разговор с водителем не успокоил Феодору, скорее наоборот. Спрашивать его о ночных звуках в доме она не решилась. Илья оставался спать в маленьком флигеле, а Матильда ночевала на первом этаже дома, в комнатушке рядом с кухней, и в силу своей глухоты слышать ничего не могла.

– Еще примут меня за сумасшедшую, – рассудила Феодора. – Илья хоть на водку все списывает, а я на что? Владимир прав: мне следует переменить обстановку, посидеть у моря, погулять по венецианским улочкам и садам, послушать журчание фонтанов, побродить по музеям, отвлечься от Москвы, Рябинок и супружеской жизни.

Мысль о том, что муж предложил ей побывать именно на Крите, промелькнула, не оставив следа.

Через несколько дней, перед отъездом, Феодора захотела повидаться со свекром. Поскольку Владимир вызвался проводить ее в аэропорт, встречу с Петром Даниловичем она запланировала на день раньше. После той аварии он мог и отказаться, но не сделал этого.

Только увидев, как Корнеев, элегантный и подтянутый, выходит из новенького автомобиля, Феодора поняла, как ей не хватало его все эти последние дни. И что ужасное волнение, пережитое ею во время аварии «Мерседеса», возникло из-за страха потерять этого мужчину навсегда. Она тогда смертельно испугалась… осуществления своего же желания!

Ее сердце пронзила боль при виде приближающегося Петра Даниловича. Свежий шрам на его лбу напоминал о недавнем происшествии, едва не закончившемся трагически, а в остальном свекор выглядел хоть куда.

– Несказанно рад видеть, прелестнейшая Феодора, – слегка поклонился он, целуя ее холодную щеку. – Родительская роль имеет множество преимуществ! Однако я начинаю тяготиться ею.

Корнеев обнял невестку посреди улицы, никого и ничего не стесняясь, прижал ее к себе и тут же отпустил.

– Не теперь… – прошептал он. – Не наспех. Приедешь – тогда.

Что именно таило в себе это многозначительное «тогда», Феодора обдумывала больше суток, до того момента, как она поднялась по трапу в комфортабельный салон «Боинга». В самолете ее сморила усталость – сказались бессонные ночи, терзающие сомнения, невыносимое напряжение пребывания в Рябинках, под горящим взглядом Владимира. Он словно видел ее насквозь…