Анна отвернулась от Дэвида, подошла к комоду и остановилась, разглядывая разложенные там его фотографии.

Дэвид ждал, не позволяя себе надеяться: человеческая натура такова, что чаще всего мы надеемся не на то — и при этом уверены, будто надеемся правильно.

Когда Анна молчала уже так долго, что он заподозрил, что её досада зреет, темнея и превращаясь во что-то более опасное, он сказал:

— Мне нравится, какой доброй ты была к Калисте в её последний день. Я люблю тебя за то, что ты вынесла столько страданий — и не стала тем чудовищем, в котором тебя обвиняли в детстве. Как бы ты ни выглядела, что бы ни вынуждало тебя делать адское будущее, в твоём сердце есть добро, — он и сам не был в этом уверен, но готов был допустить. — Но я не могу любить тебя так же, как люблю её. Я люблю её целиком — с её достоинствами и её недостатками, со всей этой сложной тканью её существа, каждую нить в узоре, который и есть настоящая Эмили Карлино.

Непрерывный дождь за окнами. Ожидание, что эта комната в любую секунду может дрогнуть и сложиться в мрачный новый век. Сердце бьётся медленно, тяжело. Неподвижность без надежды. Одно лишь мучительное ожидание.

Анна подняла одну из фотографий.

Дэвид заговорил, обращаясь к её лучшей стороне:

— Технологии вашего времени настолько продвинуты, что для меня это почти магия.

Она подняла взгляд с изображения Дэвида — на самого Дэвида.

Он глубоко вдохнул, помедлил и наконец сказал:

— Эмили ударили ножом дважды. Может быть, она потеряла много крови. Может быть, были повреждены органы. Но с вашей технологией её ведь наверняка можно было спасти.

Прижав фотографию к груди, Анна сказала:

— Слушай меня сейчас, Дэвид. Слушай внимательно. Всё именно так, и иначе быть не может. Она мертва, мертва, мертва — и иначе быть не может. Наши протоколы позволяют нам убивать только тех, кто ответственен за ужасы, которые, как мы считаем, сформировали мир нашего времени. Нам запрещено убивать — или даже спасать от смерти — кого бы то ни было ещё. Потому что невозможно знать, как вмешательство такого рода отзовётся во времени и, возможно, сформирует будущее ещё хуже, чем то, которое у нас есть.

В её настойчивости он услышал обман. Он не отступил:

— Патрик Корли был добрым, сентиментальным человеком. Тогда он был жив и работал с вами — сам Пат, не его клон. Он был мягким, не способным убивать. Не способным позволить умереть тому, кого можно спасти, — невиновному человеку вроде Эмили. Вам нужно было, чтобы он продолжал сотрудничать, помогал скрывать, во что превратился его дом. Отчасти вы купили его сотрудничество тем, что клонировали Нанетт по пряди её волос, — так ведь? Отчасти. До того как стать для меня Эмили, ты была для него Нанетт — управляла её клоном как своим аватаром?

— Теперь я только Эмили, — отрезала Анна. — Она мой единственный аватар. Только для тебя. Остальные пользуются клоном Нанетт, но я — больше никогда.

— Через год после того, как ты вернула ему потерянную жену, Нанетт, что ты сделала в ту ночь, когда он настаивал, что нельзя позволить Эмили умереть? Что ты сделала? Что ты сделала в ту ночь?

— Ты не слушаешь, — сказала Анна. — Ты глух к разуму.

Дэвид нажал сильнее:

— Никакого камня со словом «красота» нет. Это была ложь. Да? Камня нет, потому что и могилы нет.

— Не делай этого, Дэвид, — предупредила она.

— А что мне ещё остаётся?

— Принять. Просто принять, как есть — и как будет.

— Я не могу принять неприемлемое, немыслимое.

— Ты не сдашься, да?

— Нет.

— Тогда меня у тебя не будет.

— Нет. Никогда больше.

— Ты теперь знаешь слишком много. Ты понимаешь, что знаешь чересчур много?

— Слишком много, — согласился он, — но всё ещё недостаточно.

— Ты понимаешь цену такого знания?

— Ты не выпустишь меня отсюда, удержишь здесь навсегда? Убьёшь? Но разве убийство не противоречит вашим протоколам?

Она была так глубоко ранена отказом, что теперь могла смотреть на него с ледяным презрением:

— Бывают редкие исключения из протоколов.

— Теперь я знаю цену. Ты ясно дала понять. Пусть так. Я хочу правду. Всю.

Она повысила голос, словно полоснула его словами:

— Ты болен, Дэвид. Ты одержим своей виной, одержим тем, чтобы заслужить отпущение. Перестань уже. Она мертва! Её съели черви. Ты не Господь Бог. Ты не воскресишь её.

— А вы можете.

Лицо Анны — лицо Эмили — свело злостью и жалостью к себе:

— Она мертва. Эта роскошная сучка мертва. Есть я. Возьми меня, ты, эгоистичный ублюдок. Я теперь красивая. Я люблю тебя.

— Ты любишь меня? Правда? Или ты просто любишь, когда тебя любят? Тебе нравится видеть красоту в зеркале? Ты любишь лишь это прекрасное отражение? Настоящая красота — больше, чем отражение.

С вызовом она сказала:

— Я могу получить тебя — хочешь ты меня или нет, — и кивнула на ампулу с кровью, висящую над кроватью. — У меня есть страховка от отказа. Я могу клонировать тебя. Я могу получить другого тебя.

— И назвать это настоящей любовью? Два бездушных аватара, каждым из которых управляет кукловод? Это и вправду может быть любовью? Или это будет всего лишь грязная страсть?

— Я могу получить другого тебя, — упрямо повторила она. — Если ты не будешь тем, что мне нужно, я сделаю то, что мне нужно.

— Тогда сделай его, используй его. И скажи мне, что ты сделала в ту ночь десять лет назад, когда Пат Корли настаивал, что нельзя позволить Эмили умереть?

Анна содрогнулась, будто правда, произнесённая вслух, вырвала в ней что-то с корнем:

— Ладно, хорошо, чёрт тебя побери — да. В ту ночь, пока она ещё жила, мы увели твою Эмили вниз.

— В подвал?

— Да.

— И потом?

— Мы её вылечили.

Я сказал своей душе: будь спокойна и жди без надежды.

— И потом? — спросил он.

— Твоя драгоценная сучка в стазисной камере, в анабиозе, не осознавая своего состояния.

— Она… она там уже десять лет?

— Мы пообещали Патрику: когда наша работа будет закончена, когда изменение судьбы Эмили создаст меньший риск для нашей миссии, мы выпустим её.

— А если вы так и не преуспеете в вашей миссии?

— Она останется в анабиозе.

— Нет. Уже нет. Приведи её ко мне.

Анна снова взглянула на фотографию в рамке, которую держала. Лицо её вспыхнуло и исказилось чистой ненавистью — той, на какую Эмили никогда не была бы способна; ненавистью, посеянной в детстве побоями, жестоким отвержением и вечным страхом. Она могла хотеть узнать, что такое любовь, могла жаждать её — но оставалась жертвой падшего будущего и своей исковерканной физиологии. Она швырнула фотографию в Дэвида; он пригнулся, и рамка ударилась о стену. Она смела остальные снимки с комода на пол, развернулась к Дэвиду и объявила:

— Ладно, отказывай мне! Обращайся со мной как с дерьмом! Плюй на меня! Я могу выдернуть вилку у твоей драгоценной принцессы. И тогда у тебя будет ровно то, с чего ты начинал, — ничего.

Он отвернулся от неё — к креслу, на котором оставил сумку-тоут с бомбой.

Аватар Корли тихо вошёл в комнату и теперь стоял между Дэвидом и креслом.