По тому, как Анна молчала, Дэвид понял: она откажет ему.

Когда она заговорила, его догадка подтвердилась.

— Я бы хотела, Дэвид. Ради тебя — хотела бы. Но это невозможно.

Он не мог заставить себя смотреть на неё прямо, не мог позволить себе любоваться ею, не мог позволить себе ненавидеть того, кто выглядит как она.

— Могла бы, если бы захотела.

— Ты не понимаешь, каких затрат и усилий стоило создать мост между этим домом в моём времени и в твоём. Это была революционная, титаническая работа. Год на этом конце моста был тщательно выбран — под то, что нам нужно сделать. Это всего лишь мост, не машина времени, просто связка между этим домом в разных столетиях. Я не могу вернуться даже во вчерашний день — что уж говорить о десяти годах назад, в ту ужасную ночь. Я узница настоящего — как и ты, и мне не дано двигаться никуда, кроме как вперёд.

Они долго молчали вместе, пока дождь без устали смывал тьму к далёкому, унылому рассвету.

Тихо она произнесла:

— Твоё вечное лето не увянет.

Часть эпитафии на двойном надгробном камне. Из любимого сонета Шекспира у Эмили.

— Дэвид, я существо нуждающееся. Мне нужна ласка. Мне так нужно, чтобы меня любили, и тебе тоже. До тебя я всю жизнь голодала по любви. Я Анна — в своём истинном виде отвратительная на вид, чудовище по любым меркам. Я родилась у нормальных родителей; младенцем меня отправили в приют для уродов, как отправляли первых из нас, — пока нас не стало слишком много, пока каждый ребёнок не стал уродом, причём каждый — своей, неповторимой, ужасной разновидности. Человеческую биологию перевернули фанатичные нарциссы, тянущиеся к бессмертию через генетические манипуляции. И это — лишь один из ужасов. Один из многих. Мир и так был тёмным и жестоким, тяжёлым местом, сошедшим с рельсов, ещё до того, как начали рождаться мы, уроды. Мне повезло — меня не убили. Многих убивали из страха и невежества. Меня били столько раз, что я не вспомню, высмеивали, презирали, плевали в лицо — и никто никогда меня не любил. Но Эмили… Эмили была прекрасна. Какое это было блаженство — быть Эмили Карлино и смотреть в зеркало на творение Природы таким, каким оно задумывалось, а не искалеченным глупцами. Ты любишь её, но ты можешь полюбить и меня — если только дашь себе шанс это обнаружить.

Она положила ладонь ему на плечо. Он закрыл глаза, лишь бы не смотреть на прозрачное отражение её образа в оконном стекле.

— Теперь, когда ты узнал правду, — поддела она, — какое облегчение это тебе принесло?

Он не ответил.

— Никакого. Ни капли облегчения. Эмили умерла. Это не изменить. Никому не изменить. А ты всё равно винишь себя. Ты живёшь в мучении и будешь жить так всегда — если только не откроешь сердце той невероятной возможности, что лежит перед тобой.

Сквозь сомкнутые веки каждая вспышка молнии оставалась видимой — тусклые, мерцающие зарницы, как будто буря бушевала не только снаружи, но и внутри него. Впрочем, единственная настоящая буря всегда была внутренней; шторм, хлещущий калифорнийскую ночь, был лишь отражением шторма в нём.

— Раз ты из будущего и знаешь прошлое, ты знала день, когда умрёт Калиста.

Ладонь на его плече сжала сильнее, словно подталкивая его продолжать эту мысль.

— Дело было лишь в том, чтобы просмотреть некрологи в исторических архивах.

— В последний день ты сделала её очень счастливой, дала ей надежду.

— Эмили очень любила Калисту. Я была обязана Эмили облегчить её матери путь. Воспоминания Эмили научили меня, что такое любовь. Это должно доказать тебе качество моего сердца. Я могу сделать то, что сделала бы Эмили. Я достойна любви. Я не приму, что это не так. Не приму этого от тебя. Никогда.

Он открыл глаза и смотрел не на её отражение в стекле, а на продуваемую ветром ночь. Мыс был тёмен, тёмным было бескрайнее море, тёмным — небо, когда внезапно исчезли молнии, и будущее было темнее картины перед ним — не только для него, но, очевидно, для всего человечества.

Он отвернулся от окна и посмотрел ей в лицо, и она убрала руку с его плеча.

— А что, если ты ошибаешься? — спросил он.

— Но я не ошибаюсь. Я знаю: ты можешь любить меня. Будешь. Должен. Теперь выбора нет.

— Я не об этом. А что, если все эти убийства, которые вы совершали, одиннадцать лет ваших покушений, — не решение?

Она заговорила тоном нетерпеливой матери, у которой туповатый ребёнок.

— Ты не понимаешь, Дэйви. Не можешь понять. Ты к этому не приспособлен. У тебя наивный взгляд, потому что технологически ты из примитивной культуры. Наши компьютеры — ИИ пятой стадии, и их модели показывают, что другого решения нет.

Он не отступал.

— Ты говоришь, вам мало удалось изменить будущее. Но что, если вы отчасти сами и породили это будущее?

Она поморщилась, явно раздражённая.

— Ты не можешь понять. Ты не способен. Не будь идиотом. Ты ведь не идиот.

— Когда вы пришли сюда чинить будущее, вы стали частью прошлого — значит, вы стали и одной из сил, которые изначально это будущее сформировали. Возможно, так, как вы сами не в состоянии осмыслить. Если бы вы никогда не построили мост в прошлое, может быть, ваше чудовищное будущее само бы себя исцелило. Если ИИ — или целый культ из них — говорит вам прийти сюда, говорит, кого убивать, может быть, ИИ использует вас, чтобы гарантировать то будущее, которое ему нужно, — и это может быть как раз то будущее, которое у вас есть, пока в конце концов человечество не вымрет.

Дэвид увидел, как сомнение мелькнуло в глазах Анны, но она не могла его вынести. Она стиснула челюсти, сжала губы и отмахнулась, мотнув головой. Сейчас она была Эмили лишь внешне. На поверхность поднялся более холодный характер.

— Это абсурд по стольким причинам, что обсуждать такую возможность бессмысленно, нелепо. Это по-детски. Ты меня разочаровываешь. Смотри правде в глаза. Имей дело с тем, что есть. Вот я. Вот я! Вот Эмили — ближе, чем ты когда-либо подойдёшь к ней. Она мертва, мертва и ушла в кости, а я — нет. Прими то, что есть, то, что должно быть. Произойдёт только одно.

Его страх был так велик, что даже сердце казалось холодным, а кровь в жилах — как течения арктического моря.

Кем бы она ни была — невольным орудием угнетения или борцом за свободу, — она была ещё и жестоким убийцей. Они все были такими — каждый в этом доме.

Молния и гром снова стихли, но не стихал непрерывный, долбящий дождь.

Она была права, когда сказала, что случится только одно, — в том смысле, что у него был только один путь, и это был не тот, на котором она настаивала.

— Что стало с телом Эмили? — спросил он.

Ответ Анны звучал отрепетированно.

— Мы не могли рисковать: вызвать полицию и привлечь к этому дому любое подозрение. Мы боялись, что нас поймают, если мы вернём её в машину на смотровой площадке и оставим там, чтобы её нашли. Когда у нас было всё, что нужно, чтобы клонировать её, чтобы добавить в наш запас возможных личин, мы достали гроб и похоронили её прямо здесь, на участке — так же, как через несколько лет похороним Пата Корли.

— Она лежит в безымянной могиле?

— Нет. Мы поступили с ней правильно. В земле вровень с почвой положен камень. Имени на нём нет — мы не могли рисковать. Но на нём выбито слово «красота» — и мы все согласились, что это правда о ней, судя по тому, как она выглядела и что мы узнали о ней из скана памяти.

Это звучало совсем по-диснеевски — миленький кусочек из сказки, чужеродный в этой более тёмной истории.

— Я хочу увидеть камень. Я хочу… встать на колени там, где она.

Анна замялась, но потом сказала:

— Я отвезу тебя туда, когда придёт время.

После ещё одного молчания он сказал:

— Я однажды предал её — и ты знаешь цену. Я не могу предать её снова. Я не могу предать её с тобой. Не буду.

Анна подошла ближе и положила ладонь ему на грудь, и он не отшатнулся.

— Ты не предашь её. Я буду ею. С тобой я буду ею — в точности такой, какой она всегда была.

Что бы ещё ни пошло не так в обществе через век, похоже, там случился глубокий крах нравственного суждения, торжество фашистского мышления, которое оценивало клонов, людей и машинный интеллект одинаково — то есть почти никак.

Неумолимый барабанный бой дождя был похож на безжалостный бег времени, которое смывает дни и несёт всех влюблённых — и надежду — к одной и той же смертной пустоте.

— Я бы жил с убийцей. Однажды ты придёшь домой с кровью на платье и назовёшь это вином.

— Нет, никогда. Я избавлю тебя от любого знания о том, что я делаю. Чтобы заинтриговать тебя, я совершила ошибку — рассказала тебе о моей работе. Я не могу это отменить. Но больше я не буду тыкать тебя этим в лицо.

В эмоциональном водовороте, который тянул его к отчаянию, он сказал:

— Делать то, чего ты хочешь, — безумие.

Он почувствовал, как она напряглась от его отказа, но ладонь с груди не убрала. Она скользнула ниже, к животу.

— Есть страна живых и страна мёртвых, и мост между ними — любовь… единственный смысл.

По Дэвиду пробежала не неприятная дрожь — узнавание возможности завтрашнего дня вопреки катастрофе сегодняшнего.

— Это цитата Торнтона Уайлдера, из его романа «Мост короля Людовика Святого». Эмили была зачарована этой историей.

Сдвинув ладонь к его паху, Анна сказала:

— Да, знаю.

Он боялся произнести то, что теперь нужно было произнести.

После паузы он повёл свою догадку дальше.

— Мне нравится одно стихотворение Джона Китса. Эмили оно тоже нравилось. Там есть две строки — особенно пронзительные: «Красота — истина, истина — красота — это всё… —»

Анна закончила:

— …что ты знаешь на земле, и что тебе нужно знать.

Дэвид встретил её взгляд.

— Любовь без правды не прекрасна. Это и не любовь вовсе.

Её глаза сузились, и она убрала руку.

Он сказал:

— Тот скан памяти, который вы сделали с Эмили в ту ночь… Ты сказала мне, что узнала от неё, что такое любовь. Эмили знала: любовь — высшая красота. Значит, любовь — высшая истина мира. Ты не можешь любить меня и лгать мне — не можешь по-настоящему любить. Это урок, который я выучил ценой… всего. И если ты действительно любишь меня, ты никогда не заставишь меня жить во лжи.

Если раньше Анна и злилась на него, она в основном скрывала это. Теперь скрыть крайнюю ярость она не смогла.

— Не делай этого со мной, чёрт тебя побери. Не будь таким куском дерьма. Люби меня так, как я люблю тебя.

— Нельзя требовать, чтобы тебя любили.

— Ещё как можно. Я требую. Я, блядь, требую. Никогда не думай, что нельзя. Я, блядь, настаиваю.

Она улыбнулась, пытаясь снять остроту сказанного, но улыбка вышла натянутой, маниакальной, без обаяния — серп безумия.

Два фаната его книг, которые стали одержимы им, которые предприняли такие действия, что ему пришлось нанять Айзека Эйзенштейна для охраны на его публично объявленных выступлениях, — оба имели четыре общие черты. Они были социально неуклюжи. Они считали себя жертвами несправедливого общества. Они читали его прозу так, что убеждали себя: он их понимает и им сочувствует. И они воспринимали его успех как отчасти построенный на эксплуатации их жертвенности; они верили, что он пишет о них — а значит, он им должен признание, дружбу, деньги, даже любовь и брак. Один — мужчина, другая — женщина; они были способны на насилие, но ни один из них не был убийцей с «богатым опытом с кровью», как Анна, она же Мэддисон.

И всё же Дэвид не отступал.

— Возможно, любовь нельзя до конца понять по скану памяти. На самом деле я уверен, что нельзя. А теперь, пожалуйста, Анна, я хочу увидеть её могилу. И не просто увидеть. Я хочу раскопать её. Я хочу открыть гроб. Я хочу увидеть её тело. Если там вообще есть тело.

По выражению её лица он заподозрил, что этими словами подписал себе смертный приговор.