Коллекция фотографий. Ампула с кровью, свисающая на золотой цепочке.

Вся в белом, она сияла ярче, чем платье на ней. Она стояла у изножья кровати — юная, прекрасная, такая живая, — и лицо у неё было торжественно-серьёзное, как у мистика, созерцающего вечные тайны.

Он остановился в двух метрах от неё, боясь, что то, ради чего пришёл сюда узнать, окажется не тем, что он хотел услышать.

Молнии и гром вроде бы поутихли, но подгоняемые ветром полотнища дождя барабанили по окнам, будто некая буря отпущения грехов пыталась смыть с мира его долгую, грязную историю злодейств.

Когда он произнёс имена, в голосе звучало благоговение — и вместе с тем его разрывала неуверенность.

— Мэддисон? Эмили?

— Ни то ни другое, — сказала она. — Тебе следовало дождаться меня, Дэвид. Тебе не надо было копаться во мне, не надо было сюда приходить. Я просила тебя набраться терпения, но теперь для этого слишком поздно. Поставь сумку-тоут и сядь рядом. Пойми… как только ты узнаешь, назад к прежней жизни дороги не будет. Ты должен будешь поклясться мне.

Хотя она по-прежнему сияла, в ней не было той теплоты, с которой она прежде относилась к нему, — теплоты, составлявшей фундаментальную часть характера Эмили.

…у неё в черепе была блестящая металлическая крышечка, примерно с монету в четверть доллара.

То, что он сказал сейчас, было правдой — но и попыткой умиротворить её, разговорить.

— У меня нет жизни, к которой стоило бы возвращаться. Не теперь, когда меня наполнили столькими… ожиданиями.

Она села на край кровати и протянула к нему руку.

— Поставь сумку-тоут и сядь здесь.

Если в сумке-тоут были лишь деньги, причин отказываться — и не убрать её в сторону — не было. Он поставил её на кресло, сел рядом и взял протянутую руку.

Она улыбнулась ему, но это была не та улыбка возлюбленной, которой она одаривала его в последние дни. Он уже не так ясно читал её настроение, как прежде, — но улыбка казалась какой-то змеиной.

— Что ты имела в виду — «ни то ни другое»? Как ты можешь быть ни Мэддисон, ни Эмили? — спросил он.

— Моё будущее, через сто лет, — это мир технологических чудес, но и ужасов, равных которым не было в истории. Ваше поколение и другие, зачарованные переменами, приветствовали собственное порабощение, не понимая, какой ад навлекут на себя, доверившись необдуманному «прогрессу». Когда изменения происходят на варп-скорости, некоторые технологические мечты оборачиваются кошмарами.

Его охватило тяжёлое, тошнотворное чувство: надежда сжималась.

— Но если ты не Эмили и не Мэддисон, то кто ты?

— Меня зовут Анна. Моё тело — в подвале, в капсуле управления, которая передаёт моё сознание в этот клон Эмили.

— Клон. — Слово лежало во рту камнем.

— Клон — мой аватар. Я управляю им, вижу его глазами, чувствую его чувствами. Имея образец ДНК, мы можем вырастить клона до зрелости за четыре–шесть недель. Нас в этой миссии трое. Пат Корли работал с нами, пока не умер, и теперь один из нас управляет его клоном. Нанетт клонировали по пряди волос, которую Пат — человек сентиментальный — срезал, когда она умирала.

Эмили, которую Ричард Мэтерс нашёл сидящей в кресле, словно зачарованной, — эта Эмили — была клоном, оператор которого в тот момент отключился, был занят чем-то другим.

Он вспомнил, как они любили друг друга в те две ночи, что она была с ним, — и по нему прошла тошнота. Он растворялся не в женщине, которую любил, а в созданном нечто — в безвольной био-машине, которой управлял кто-то, кого Нанетт называла чудовищем.

— Зачем клоны? — сумел он выговорить.

— Из-за того, как мы выглядим, из-за того, кто мы такие, во что превратились люди в нашем проклятом времени. Мы не можем тайно ходить среди вас в собственном облике. Мы слишком… другие. Мы вызвали бы отвращение и ужас.

Дэвид заглянул в её необычные голубые глаза и почувствовал, что встречается взглядом с ожившим манекеном, роботом или каким-то инопланетным существом, имитирующим Эмили.

В этот момент у него не было сил ни на изумление, ни на благоговение. Горе поднялось вновь, и под ним набухал гнев. Он ощущал себя жертвой чудовищного обмана.

— Вы вернулись назад во времени через год после смерти Нанетт. Это одиннадцать лет назад, — сказал он, стараясь не выдать злости и чувствуя, что это опасно.

— Да.

— Одиннадцать лет вы пытаетесь изменить ход истории, прибегая к тщательно выверенным убийствам.

— История показывает нам, кто фанатики, кто социопаты и нарциссы, готовые менять мир любой ценой. Кто уже изменил его — и так сильно к худшему.

— И вам удалось?

— Немногое. Не так уж много. Время — упрямая река, её трудно развернуть. Будущее хочет оставаться тем, что из него сделало прошлое. Когда мы устраняем историческую угрозу, она нередко возвращается в другом виде — движимая уже не тем человеком, которого мы вырезали из ткани истории, а другим. Иногда это заблудший одержимый без злого умысла — вроде Эфраима и Ренаты Забди. Но чаще — фанатик, жаждущий власти.

Её рука в его ладони была как коготь. И всё же, глядя на неё, он не мог её ненавидеть — потому что любил это лицо половину жизни.

Если ненавидеть он не мог, то постепенно начинал бояться.

Её недавние слова в памяти звучали зловеще:

Мне здесь безопасно. Только здесь. С тобой. Мне так безопасно. Скажи, что это навсегда.

Я никогда тебя не оставлю. Вот чего я хочу. Это всё, чего я хочу.

Тогда скажи это.

Что сказать?

Скажи: это навсегда — ты и я.

Это навсегда.

Скажи ещё раз.

Это навсегда.

И лучше бы так и было.

В воспоминании эти последние шесть слов, произнесённые ею в постели, с головой у него на груди, теперь звучали угрожающе — тогда же не звучали.

Он встал с кровати, подошёл к окну и уставился в шторм. Если бы он вышел в ночь, если бы повторил путь, которым десять лет назад шла Эмили — с мыса через луга к смотровой площадке, — возможно, какой-нибудь вершитель справедливости по ту сторону природной завесы добил бы его ударом молнии и положил конец его тоске.

Когда раскрылась окончательная истина, всё остальное перестало иметь значение. И всё же он спросил:

— Мы встретились тогда в ресторане не случайно, правда, Анна?

— Нет.

— Вы втянули меня во всё это.

— Да.

— Почему?

Она молчала.

— Почему? — Он отвернулся от окна.

— Потому что я прожила — час за часом, неделя за неделей — скан памяти Эмили, который мы сделали, пока она умирала. У нас есть технология: копировать чью угодно память, словно это просто длинный цифровой документ, загружать её в облако — и переживать как свою собственную. По-своему я прожила те годы, что она была с тобой, с самого дня вашей встречи. Твоё ухаживание, ваш роман — всё это теперь часть моего опыта, моего сердца. Она любила тебя больше, чем любила саму себя, — и я тоже полюбила тебя.