Меланхоличная песня звучала с какой-то жутковатой нотой; у Дэвида на загривке поднялись волоски, и он застыл, глядя на женщину.

Ни удивлённая, ни встревоженная его внезапным появлением, она встала из-за стола, отнесла чашку к раковине, сполоснула под струёй воды и поставила на сушилку.

«Здесь, рядом, прошли мои юные дни / Но, увы, они все ушли / Жестокость изгнала меня / Далеко от берега Мурлоха».

Словно песня наложила заклятие тишины, штормовой свет за окном вспыхивал всё так же ярко, но грома не следовало.

Он сказал:

— Вы Нанетт Корли.

Она повернулась к нему; взгляд — торжественный, осуждающий, голос — холодный.

— Нанетт умерла от рака. Она гниёт в могиле.

— Тогда кто вы?

— Формально — никто. Я рожусь только через шестьдесят семь лет.

— Что, чёрт возьми, это значит? — Дэвид был уже на пределе от бесконечных тайн, обманов и уклончивых ответов.

— Это значит, тебе не следовало сюда приходить. Ричард Мэтерс не говорил, что это место — с привидениями?

— Вы не призрак.

— Какой у тебя острый ум. Бритвенно острый. Проникающий.

Эта язвительная женщина ничуть не походила на добрую, мягкую мастерицу, о которой рассказывала Эстелла Роузуотер.

— Кто вы? — спросил Дэвид. — Что вы такое? Что это за проклятое место?

— Последнее место, где ты когда-нибудь окажешься.

— Я вас не боюсь.

— Здесь для тебя нет ничего, кроме смерти.

— Где Мэддисон? Я забираю её отсюда.

Её смех был кислым от насмешки.

— Кто кого забирает? — Она пересекла комнату к маятниковой двери. — Тебе конец, писакa. Но она всё ещё дура — рискует заданием, и ради чего? Ради тебя? Будто ты не бросишься бежать с криком, если поймёшь, какое она чудовище на самом деле.

Она шагнула в коридор, и маятниковая дверь метнулась по месту, где она только что стояла, — словно смела её из существования.

Штормовой свет разорвал небо, и в окнах на миг вспыхнули свирепые демонические лица из белого огня.

Он представлял себе разные варианты того, что случится, когда он войдёт в дом, — но воображение подвело его. Странность этого места, заметно усилившаяся по сравнению с первым визитом, выбивала из колеи.

Он бы последовал за женщиной, но снизу, из-под дома, снова поднялись ритмичное биение и электронный гул, сплетённый из нескольких частот, — и его взгляд сначала упал на пол, а потом на дверь, соединяющую кухню с гаражом. Вход в подвал был там, и ему казалось: самый полный ответ на эту загадку может скрываться внизу.

Подходя к двери, он заметил, что цифровые часы на двойной духовке и на микроволновке мигают нулями.

Гараж уже не был тем грязным, каким он видел его прежде. Чистый. Упорядоченный. Шкафы восстановлены. Рядом стояли Mercedes 450 SL Мэддисон и бежевый фургон Ford.

Он подошёл к двери в подвал, попробовал ручку — заперто. Ключ лежал на заднем крыльце, в коробочке, прикреплённой снизу к одному из стульев.

— Значит, ты очень хочешь умереть.

Обернувшись, Дэвид увидел Патрика Корли — у самой двери в дом. Он выглядел таким же мощным и таким же яростным, как тогда, когда применил тазер в конторке смотрителя кладбища.

Дэвид повторил вопрос, который уже задавал Нанетт, — тот, что всё больше казался ключом ко всей этой тайне:

— Что вы такое?

Подходя медленно, давно умерший подрядчик говорил о себе в третьем лице:

— Пат Корли был читателем научной фантастики.

— Я видел книги у вас в кабинете. Но что…

Перебив, Корли сказал:

— Он много писал о сай-фай — сотни рецензий и эссе, которые пережили целый век в интернет-архивах. А что-нибудь из того, что написал ты, переживёт век?

— Откуда мне знать? Откуда вам? Не подходите ближе.

Здоровяк остановился.

— Твои писательские дни закончились. Для Дэвида Торна не будет никакого литературного бессмертия. Мы будем твоей жизнью — если у тебя вообще должна быть жизнь.

— Что вы такое? — повторил Дэвид.

Корли сказал о себе:

— Пат Корли был выбран потому, что чтение и письмо подготовили его — он смог принять нас и работать с нами, несмотря на нашу… внешность. И он это сделал. Он понял нашу миссию. Он помогал нам, пока не умер. И даже после того, как умер.

— Какая ещё работа? — потребовал Дэвид.

— Мы вернулись назад во времени, чтобы изменить будущее, — сказал Корли так, словно их миссия была столь же проста, как у юных мормонов, которые ходят по домам и несут людям свою весть о святых последних дней.

После откровения Корли произошло нечто похожее на то, что Ричард Мэтерс так и не сумел толком описать. Гараж сложился складками, на мгновение погрузился во тьму, а затем раскрылся, как распускающаяся роза, — и стал прежним: заплесневелым, усыпанным листвой и костями; шкафы сорваны со стен, лохмотья гигантской паутины, свисающие со стропил.

За последнюю неделю он пережил столько всего, что всё больше становился доверчивым к фантастическому, обретал новую готовность верить: мир устроен куда страннее, чем казалось.

Его пронзила новая, страшная мысль: если эта версия гаража — с россыпью крупных, деформированных птичьих скелетов — не принадлежит его времени, если она существует в каком-то мрачном будущем и если она не вернётся в норму, то он может оказаться обречённым бродить здесь призраком — призраком без оперы.

Будто уловив природу его страха, Корли сказал:

— Дом — это мост между «тогда» и «сейчас», двумя точками, разделёнными сотней лет. Мост всегда испытывает чудовищное напряжение, поэтому мы переживаем мгновения временной дезориентации. Они проходят. Мост не рухнет.

Охваченный и ужасом, и изумлением, Дэвид Торн начал пробуждаться к прежде немыслимой истине — с бесчисленными, сокрушительными последствиями.

Глухое биение, поднимающееся из подвала, и многоголосый электронный вой, возможно, были голосом времени, протестующего против того, что его ткань истязали: настоящее и будущее сшили вместе какой-то технологической иглой.

— Что в сумке-тоут? — потребовал Корли.

Он шагнул вперёд; под его ботинками хрустнули птичьи кости.

— Деньги, — солгал Дэвид. — Полмиллиона. Я предлагаю. За свободу Мэддисон. Я заплачу больше, если вы её отпустите.

Гнев Корли перешёл в презрение.

— В любой эпохе такие идиоты, как ты, думают, будто деньги решают любую проблему. Но за деньги не купишь будущее без ужаса. И не купишь то, что тебе нужно. Эмили Карлино мертва.

— Вы лжёте, — сказал Дэвид, отчаянно надеясь, что так и есть. — Вчера ночью… сон, который вы каким-то образом внедрили, пока я спал, — сон про Эмили и Джессапа… может быть, почти всё в нём было правдой — то, что с ней случилось, — но не конец. Джессап не увёз её на своём фургоне. Сегодня ночью я нашёл его тайный склеп. Эмили не было среди тех четырнадцати мумифицированных тел. Джессап ударил её ножом, оставил умирать. Но, может, она выбралась сюда сквозь шторм. Может, каким-то образом она всё ещё жива.

Корли — или кем бы он ни был на самом деле — лгал не расслабленно. Кулаки сжаты по бокам.

— В ту ночь она позвонила. Мы впустили её, и она умерла в передней. То немногое, что от неё осталось, — это та, кого ты знаешь как Мэддисон.

Когда подрядчик отвернулся от Дэвида и вошёл на кухню, гараж снова раскололся, сложился, переформировался — и стал чистым, аккуратным, ярко освещённым пространством, где стояли Mercedes и фургон Ford.

Дэвид вернулся в дом, но Корли нигде не было.

Он пересёк кухню, прошёл по нижнему коридору мимо комнат, где окна вспыхивали так, будто вот-вот откровение расплавит мир и покажет реальность, скрытую за ним. Рёв грома был таков, словно целый склон горы откалывался от гранитного хребта.

Нанетт стояла у входной двери, словно собиралась преградить ему выход, хотя он и не собирался уходить. Лицо у неё было белое, натянутое яростью; взгляд — острый, как гвозди распятия.

— Я бы убила тебя прямо сейчас, будь у меня власть, будь я уверена, что твоя смерть не обернётся последствиями, которые сделают будущее ещё темнее, чем оно есть.

— Откуда такая ярость? Я никому не желаю зла.

— В своём высокомерии, в своей одержимости получить желаемое любой ценой ты должен понимать: ценой может стать сам мир.

— Я создаю будущее только для себя самого — и то не слишком-то, — сказал Дэвид.

Её ненависть была осязаема.

— Кажущиеся пустяками вещи могут иметь страшные последствия. Ужасы, которые придут в ближайшие сто лет, тебе не постичь, красавчик.

Витражная люстра и прочие светильники пульсировали, и с каждым затуханием по дому сворачивались и разворачивались крылья тени.

Она сказала:

— Те катастрофы, которых люди твоего времени боятся, — ни одна не случается. Вы боитесь не того. Вы все глупые, слепые. Вы настолько невежественны, что принимаете настоящие угрозы за ступени к Утопии. Но если будущее нельзя изменить, ад на Земле неизбежен.

У Дэвида не было времени на ярость и презрение Нанетт.

Женщина, которую он пришёл освободить, должна была быть на втором этаже. Когда огни вновь запульсировали и по дому снова прокатилось низкое биение, Дэвид поднялся по лестнице — не меньше во власти ужаса, чем во власти надежды. Он прошёл по верхнему коридору к её комнате.