В прошлый вторник, зная, что летит на запад, Дэвид Торн взял билет на местный рейс из аэропорта Джона Уэйна в округе Ориндж до Сакраменто. В 9:40 утра самолёт коснулся полосы в международном аэропорту Сакраменто.

В прокатной машине был GPS, но он ему не понадобился. До тюрьмы штата Фолсом он ездил так часто, что знал дорогу наизусть.

В Фолсоме было два блока строгого режима, где содержались закоренелые преступники и особо опасные люди, представлявшие крайнюю угрозу для окружающих. Высокие стены вокруг территории недавно увенчали спиральной колючей проволокой.

Низкое небо грозило дождём. В тучах воображение не находило иных очертаний, кроме сжатых, угрожающих лиц — свирепых и нечеловеческих.

В приёмной для посетителей самого сурового из блоков строгого режима потолочные камеры следили, как Дэвид предъявляет удостоверение личности с фотографией, проходит через металлодетектор и подвергается флюороскопическому досмотру.

Администрация тюрьмы, заключённый Роналд Ли Джессап и адвокат Джессапа — все они одобрили Дэвиду регулярные визиты. Они считали, что он собирает материал для книги о Джессапе, — чего он на самом деле не делал; однако каждый месяц он переводил на счёт заключённого пятьсот долларов, чтобы тот мог покупать снеки, дешёвые книжки и прочие мелочи, делающие жизнь за решёткой чуть более приятной. Иначе Джессап был бы совершенно нищ; одни эти переводы гарантировали Дэвиду тёплый приём — хотя от каждого платежа совесть у него саднило.

Они встречались в комнате для конфиденциальных бесед адвоката с подзащитным. Металлический стол длиной восемь футов и две лавки были намертво прикручены к полу.

До прихода Дэвида Джессапа привели туда заранее: приковали к одной лавке и пристегнули наручником к стальному кольцу, вмонтированному в кромку стола. Он не мог ни встать, ни протянуть к посетителю больше одной руки.

Вооружённый охранник наблюдал из-за двери со стеклянным окошком: в случае чего он мог бы мгновенно войти внутрь, хотя кризис здесь был почти невероятен. Охранник стоял так неподвижно, что казался ненастоящим — словно робот, который активируется лишь тогда, когда кто-то разобьёт стекло, за которым он находится.

Дэвид сел напротив Джессапа и положил на стол конверт девять на двенадцать дюймов. Ранее охранник проверил его содержимое.

Роналд Ли Джессап был крупным, но на вид мягким человеком, с таким оттенком простодушной, безвольной доброты в пухлом лице, что он мог бы сыграть Ленни у Стейнбека в «О мышах и людях». Пресса иногда писала, что глаза у него жёлтые, но это было неверно. Они были тёплого медово-карего цвета — такие могли бы пришить к плюшевой мордочке игрушечного медвежонка. И ещё они были похожи на медвежьи тем, что в них почти не было глубины.

— Доброе утро, мистер Торн. — Мягкий, музыкальный голос Джессапа всегда удивлял. — Так мило с вашей стороны прийти и навестить старого Ронни.

— Как вы сегодня, Ронни?

— Хорошо. А вы хорошо?

— Да, у меня всё отлично.

— Рад слышать. И спасибо, что вносите деньги на мой счёт и всё такое.

— Ну, это лишь то, о чём мы договорились.

— Я ещё купил этих книжек Луиса Л’Амура. Вы вестерны любите, мистер Торн?

— Я прочёл их меньше, чем вы.

Улыбка Джессапа была бесхитростной, скромной, без тени иронии.

— Ну, наверно, у меня времени на это больше, чем у вас. Я вестерны люблю и всё такое, потому что там хорошие парни всегда побеждают — так и должно быть, а в жизни чаще нет.

Ронни Джессап нередко говорил, что благодарен судьбе за то, что его поймали и посадили. Похоже, он говорил искренне.

— Вы всё ещё делаете книгу про меня? — спросил Джессап.

— Да, Ронни, делаю.

— Долго получается.

— Всё стоящее обычно делается долго.

— Наверно, правда. А кого из моих — ну, из родни и всё такое — вы в последнее время интервьюировали?

— Я не могу вам сказать, Ронни. Люди нервничают, если думают, что вы знаете, что они о вас говорят.

— Ага, забыл. — Он покачал своей мощной головой. — Жалко. Я бы им ничего не сделал, даже если бы мог. Всё это позади, будто и не было.

Дом, унаследованный Джессапом от матери, стоял на участке в шесть акров, в четверти мили от ближайшего соседа. В исходном подвале было четыре комнаты. Умелый плотник и отличный каменщик, он расширил подвал за пределы дома и довёл его до одиннадцати подземных помещений.

Когда его взяли, четыре комнаты были заняты женщинами, которых он похитил. Одна пленница получила повреждение мозга от физического насилия, другая сошла с ума. Двух считали поддающимися восстановлению при достаточном времени и терапии.

Пять из одиннадцати помещений были камерами. Пять других он называл игровыми, и у каждой было своё жестокое и леденящее назначение. В одиннадцатом хранились тела девяти женщин: он обрабатывал их собственной смесью консервантов и туго обматывал хлопковыми лентами, мумифицируя.

Дэвид никогда не видел этого места — даже на фотографиях. Архитектура подвала из его снов принадлежала только ему: её лепили страх и вина.

После поимки и ареста Ронни Джессап охотно признался в двадцати семи похищениях — на четырнадцать больше, чем четыре живые женщины и девять трупов, с которыми его застали. Он выражал раскаяние и, похоже, не раздувал цифру, чтобы выглядеть значительнее. Полиция считала, что похищений и впрямь было двадцать семь, хотя Джессап не называл четырнадцать тел, которые так и не нашли, и не раскрывал, когда и где он похитил каждую из них. Он говорил, что это его «будущие королевы» и что только он имеет право на их имена.

Теперь Дэвид сказал:

— Где остальные четырнадцать тел, Ронни? Те неопознанные, по которым вы признались. Вы готовы мне сказать?

Крупный мужчина пожал плечами и вздохнул.

— Вы же знаете, я не могу, мистер Торн. Я признал вину — и это всё, что я могу. Мне жаль и всё такое, но больше я не могу.

— Вы понимаете, что никогда не выйдете из тюрьмы. Вы умрёте за решёткой.

— Скорее всего, так и будет. — На мягком лице проступили складки тревоги — но не потому, что пожизненное заключение ввергало его в отчаяние. — А если вдруг, по какой-нибудь дикости, я всё-таки выйду? Не дай бог, но если вдруг?

Они уже обсуждали это раньше, и Дэвиду нечего было сказать.

— Может, землетрясение разломает стены, или война будет, и бомбы падать начнут, или охранник ошибётся. Если как-то так выйдет, что я окажусь снаружи, я больше не хочу девчонок с шоссе воровать.

— Тогда не воруйте.

— Но я себя знаю, — сказал Джессап. — Я себя знаю, какой слабый бываю, и я знаю — буду. Если только мои четырнадцать будут спрятаны. Их хватит. Мне надо, чтобы мои четырнадцать были спрятаны, мистер Торн, чтоб мне не пришлось новых девчонок воровать.

Джессап искренне верил, что умеет сохранять мёртвых от разложения и что когда-нибудь найдёт способ оживить их.

— Это можно сделать электричеством, — заявил он. — Я всё просчитал. И когда я воскрешу этих четырнадцать, мне надо быть единственным, кто знает их имена. Так и должно быть.

— Это невозможно, — возразил Дэвид. — Никак. Никогда. Мёртвые остаются мёртвыми.

— Я не хочу больше новых девчонок воровать. У меня всё есть — эти четырнадцать.

Дэвид какое-то время молчал, удерживая раздражение.

Заключённый смотрел на него яркими, плоскими, пуговичными глазами.

Полиция прочёсывала шесть акров Ронни с собаками, обученными искать трупы, и копала в нескольких местах — безуспешно.

Наконец Дэвид сказал:

— Вы раньше говорили мне, что знаете все их имена, даже если не собираетесь их раскрывать.

— Конечно, говорил. Они для меня много значили, каждая красивая девчонка. Но они мои, ждут, чтоб я их обратно поднял, и знать их имена никому не надо, кроме меня. Да и память у меня не лучше, чем у других, так что пару имён я, наверно, забыл.

— Скажите мне, была ли одна из них Эмили Карлино.

Она исчезла десять лет назад — на одном из шоссе вдоль того отрезка побережья, откуда Ронни Ли Джессап утащил многих других женщин.

— Вы это имя уже спрашивали.

— Я много имён спрашивал.

— Это — чаще любого другого. Почему это — чаще?

— Не думаю, что спрашивал о ней больше, чем о других.

— Если вы мне хотите втюхать такую байку, интересно — зачем.

— Я не хочу вам ничего втюхивать, Ронни. Я просто хочу, чтобы вы помогли мне изобразить вас в этой книге именно таким, как вы есть.

Джессап кивнул. Мягкие черты сложились в печальное выражение; он повесил голову. Он сидел молча некоторое время, потом сказал:

— Она вам, должно быть, особенная. Понимаете, если бы я знал про неё больше, чем просто имя, которое я, может, и забыл… если бы я знал, почему именно эта — такая особенная… тогда, может, и был бы шанс, что я вспомню.

Дэвид не смел позволить себе злость. Когда с Ронни Ли Джессапом говорили явно сердито, он обижался, уходил в жалость к себе и замыкался — молчание могло длиться днями, а то и неделями.

Без тени упрёка Дэвид сказал:

— Ронни, мне жаль это говорить, но проблема не в том, что ты не можешь вспомнить. Проблема в том, что ты не хочешь.

Крупный мужчина поднял голову; в неглубоких глазах блеснули невыплаканные слёзы.

— Вы такой хороший человек, мистер Торн. Лучший из всех, кого я знал. Я не хочу, чтобы вы так мучились, как сейчас.

Дэвид прошептал:

— Эмили Карлино.

— Если бы я только знал, чем она такая особенная, кроме того, что такая красивая, — я бы, может, и вспомнил.

Перед тем как Дэвид приехал в Фолсом в первый раз, доктор Росс Диллон, специалист по криминальной психологии, лично знавший Джессапа, предупреждал его: этот убийца — не стандартный социопат, который подделывает человеческие чувства. Он — убийца-психопат и при этом сентименталист; его эмоциональная жизнь была столь же яркой, сколь и спутанной; он был звездой собственной мыльной оперы и чем-то вроде психического вампира. Его эмоции — и эмоции других, которыми он питался, — были как слабый, но непрерывный оргазм. Если позволить ему подпитываться воспоминаниями Дэвида об Эмили и его чувствами к ней, Джессап очень скоро насытится этой темой и утратит всякую мотивацию отвечать на вопросы о ней. Лучший способ разговорить его — дразнить перспективой эмоционального обмена, но как именно это сделать, оставалось загадкой.

— Я правда хочу помочь, мистер Торн. Мне больно — знать, что вы так страдаете из-за этой девушки и всего такого. — Слёзы в правом глазу так и остались на месте, но одна сорвалась с левого и скользнула по гладкой розовой щеке.