За перилами смотровой площадки покатый луг едва угадывался — как рисунок на скретчборде, так легко процарапанный художником, что белая глина под чёрной тушью проступала лишь бледно-серыми линиями, которые не столько изображали мягкие складки уходящей вниз земли, сколько намекали на них. Море было чёрным, как слепота, пока не вспыхивала молния — и тогда из пустоты выскакивали тёмные валы прибоя высотой в двенадцать футов и набрасывались на берег, словно древние глубинные чудовища, вернувшиеся спустя тысячелетия после собственного вымирания.

Машина Дэвида была единственной на парковке у смотровой площадки — как и машина Эмили в ту ночь. Бесконечные бисерные занавеси хлещущего под ветром дождя почти сводили видимость на нет, а огни машин, проносящихся у него за спиной по шоссе 101, казались дальше, чем были на самом деле, — как ходовые огни батискафов, идущих по некой задаче в океанскую бездну.

Из пространства для ног перед пассажирским сиденьем он достал кожаную сумку-тоут, купленную в Санта-Барбаре раньше в тот же день, — сумку, над которой он работал в своём мотельном номере. Электроприводом откинул спинку сиденья до упора и поставил сумку между колен. Положил в неё два кило взрывчатки — рядом с дорожными часами, с которых снял пластиковый корпус. Часы питались от двух прямоугольных батарей Duracell D.

Из оголённых внутренностей часов тянулся изолированный провод. Резиновая изоляция на конце была снята, обнажив плетёные медные жилы, которые он теперь глубоко вдавил в один из кирпичей взрывчатки.

Он застегнул молнию сумки и вернул её на пассажирское сиденье.

Дождевика у него не было — только промокший спортивный пиджак. Даже будь он одет по погоде, он бы не пошёл пешком до конца Рок-Пойнт-лейн, как прежде. Странность дома убедила его: как бы скрытно он ни приближался, стражи Мэддисон всё равно узнают, что он пришёл.

Он поехал на юг по шоссе 101, развернулся, поехал на север, снова вернулся на южное направление — и свернул направо на Рок-Пойнт-лейн. У ворот между сложенными из камня столбами он опустил стекло и нажал кнопку, объявляя о своём прибытии.

Ожидая, что его спросят имя и цель визита, он собирался сказать, что пришёл увидеться с Мэддисон. Но из динамика переговорного устройства не прозвучало ни голоса, и ворота распахнулись перед ним.

Монтерейские сосны дрожали на ветру, и мечущиеся ветви шлёпали по лобовому стеклу буреющей хвоей. Он проехал под деревьями, подъехал к дому и припарковался настолько близко к крыльцу, насколько позволяла подъездная дорожка.

Во всех окнах на обоих этажах дома горел свет, словно там должна была идти вечеринка, но портьеры и тюль не давали разглядеть, кто мог быть внутри.

Он взял с пассажирского сиденья пистолет. В магазине оставалось шесть патронов.

Из отверстия в левом боку сумки свисал свободный конец зубной нити, соединённой с дорожными часами. Нить была примотана скотчем к одной из двух ручек. Он поднял сумку, накрыв ладонью ленту, и выбрался из Explorer.

Пистолет он заткнул за пояс, у поясницы. Спортивный пиджак скрывал его.

Бомба ничуть не действовала ему на нервы. Ему нечего было терять. Если Эмили мертва, если его надежды подняли лишь затем, чтобы разбить, и если он так и не узнает правду о Мэддисон, — значит, ему не к чему возвращаться. Не будет жизни, которую стоило бы жить. Его мания переросла одержимость — превратилась в отчаянное, безумное принуждение.

Мрачное будущее было гарантировано не только одиночеством, но и тем, что он больше не сможет писать и останется без цели. Качество его работы ухудшилось после потери Эмили, и он не сомневался: оно рухнет окончательно, если он потеряет её — или Мэддисон — снова, если не узнает правду о том, что скрывается за событиями последней недели. Он жил внутри истории, а истории обязаны иметь удовлетворительные финалы. Если финал не удовлетворительный — в чём тогда смысл историй? С детства чтение историй учило его рассуждать, жить, надеяться, быть собой. А исследования для историй, которые он писал, научили его куда большему, чем колледж, — не в последнюю очередь тому, как собрать бомбу, как защититься ножом. Он убил человека. Да, хорошо, он действовал в самообороне, и Стюарт Улрик был злом, — но он убил человека. Это был крутой сюжетный поворот, учитывая, что он — персонаж с нулевым опытом убийства, и если он снова потеряет свою девушку, если снова её подведёт, то это убийство ничего бы ему не дало; его история, история Дэвида Торна, закончилась бы — и всё это не значило бы ничего.

Он торопливо пересёк под дождём пространство до крыльца, укрылся под его крышей и нажал на кнопку звонка. Сквозь дубово-бронзовую дверь он услышал переливы, возвещающие о посетителе.

Никто не ответил.

Он снова и снова прижимал большой палец к кнопке.

Они знали, что он здесь. Должны были понимать: он не уйдёт. Возможно, они не отвечали, потому что знали — он всё равно войдёт, так или иначе, потому что знали — удержать его снаружи не получится, и тогда, может быть, они даже не стали запирать дверь. Он попробовал — и она открылась.

Он стоял и смотрел в вестибюль, где висела люстра в стиле Тиффани с узором глицинии: каскадом свисали стеклянные лепестки насыщенных синих оттенков. За вестибюлем коридор вёл вглубь дома.

Никто не появился.

Ветер сменил направление, обстреливая Дэвиду спину шквалом дождя. Он шагнул через порог.

Подхваченная ветром, дверь с грохотом захлопнулась у него за спиной.

В любых других обстоятельствах он бы окликнул, спросил бы, есть ли кто дома. Но было очевидно: кто-то ждал его здесь и знал, что он рискнул войти внутрь.