Это был не просто подвальный лабиринт, вырытый Ронни Джессапом, — это был и лабиринт под Критом, где рыскал Минотавр и пожирал плоть тех, кто осмеливался войти в его царство, и далёкое северное логово Гренделя, куда отправился Беовульф, и огромные катакомбы под «Хребтами безумия», где Древние из рассказа Лавкрафта всё ещё ждали, когда их вызовут из глубины времени или из иной размерности, и сеть туннелей под фабриками терраформирования атмосферы, куда отважная Рипли отправилась с отрядом высокотехнологичных колониальных морпехов на охоту за жуками, чтобы выяснить, что случилось с колонистами на планете LV-426. Это было и реальностью, и мифом, бетоном и символом — лабиринтом убийственных желаний, похоти и жажды власти, спиралью уходящих в бесконечность в самую глубокую тьму человеческого сердца, мужского и женского, — здесь обретших объём и осязаемость. Его населял Грендель по имени Улрик и герой поневоле, который знал: он вовсе не герой, а всего лишь несовершенный человек, которому нужно что-то доказать самому себе.

Будь у него пистолет, он мог бы продвигаться по проходам, пользуясь той или иной полицейской тактикой, о которой узнал, когда собирал материал для книги: спиной к одной стене, чтобы видеть и впереди, и сзади; каждый дверной проём — опасность, с которой нужно разобраться; каждая комната — логово, которое следует зачистить; действовать быстро, но при этом с осторожностью, рождённой пониманием хитрости противника.

Но пистолета у него не было, а в этом лабиринте было бесчисленное множество путей, по которым добыча могла обойти его со спины, как бы тщательно он ни действовал. Лучше идти смело — тихо, но почти без колебаний.

Он часто писал о страхе и не раз в жизни испытывал глубокий страх, но никогда не переживал и не воображал ужаса столь сырого: желудок то сводило судорогой, то он мелко трепетал; кислота подступала к горлу — глотай, удержи это в себе; пот был холодным, дыхание — горячим. Кожа головы покалывала, будто по ней ползали тонконогие муравьи, и он пытался расслышать хоть что-то помимо грохота собственного сердца, превращавшего его в похоронную процессию из одного человека.

Глаза у него раскрылись шире, чем когда-либо; угрюмый розоватый свет накладывал на лабиринт однообразный слой, всё больше похожий на туман, который скорее скрывает, чем освещает.

Нельзя было поддаваться безрассудству. Смелость была необходима, но ситуация не требовала отчаянной спешки.

Улрик не стал бы убивать её — не сразу после того, как приволок сюда, — и он не был бы уже занят изнасилованием. Для него это было про секс — да, про запретный секс, — но прежде всего про власть, как было у Ронни Джессапа, как всегда бывает у таких мужчин. Улрик будет какое-то время смаковать своё превосходство, свою власть над ней, своё абсолютное господство.

Дэвид должен был добраться до неё достаточно быстро, уберечь от как можно большего числа унижений, но не ценой слишком большого риска для её жизни — и для своей. Пожарные находят путь вокруг огня к тем, кто оказался в ловушке; они не прорываются сквозь пламя, чтобы самим загореться.

Проём за проёмом, угол за углом, поворот за поворотом — мимо верхней комнаты мумификации, где дверь оставалась закрытой…

Адреналин бил через край, кровь заливала мозг и мышцы в реакции «бей или беги», и временами ему казалось, будто стены прогибаются — становятся то вогнутыми, то выпуклыми, — а потолок вот-вот поплывёт.

Клаустрофобия усиливалась, и демон сомнения шептал о беде, предупреждая: он больше никогда не увидит небо, не почувствует солнца на лице и не вдохнёт воздух, не отравленный плесенью.

Он выдержал и дошёл до комнаты, которую Улрик обставил креслом, кроватью, телевизором, холодильником. Дэвид встал спиной к стене — слева от арочного проёма без двери. Слушал. Голосов — нет. Слышалось дребезжаще-звякающее. И всхлип раздражения.

Она была там.

Но где Улрик?

В воображении Дэвида всплыло его лицо: высокий лоб, не тронутый морщинами — словно от привычки к размышлению; серые глаза, холодные, как грязный лёд; рот-щель; тяжёлая квадратная челюсть, из-за которой казалось, будто он смотрит на всех и на всё со стиснутыми зубами, с презрением.

Сделай это. Сделай сейчас. Сделай, пока у тебя ещё может быть преимущество внезапности. Через порог — в комнату; большой поварской нож у бедра; рука отведена назад, готовая колоть или рубить; вся брезгливость испарилась в эту смертную минуту.

Девушки не было ни на кровати, ни в кресле. Её не было здесь — не в этом «здесь и сейчас», — она существовала лишь напряжённым присутствием на экране телевизора. Семнадцать или восемнадцать. Свеженькая. Красивая. С огромной осторожностью, изображая ужас, она бесшумно пробиралась по лабиринту за пределами этой игровой, через жутковатый розовый свет. На повороте внезапный всплеск мелодраматической музыки сопровождал её пронзительный крик — и перед ней возник Ронни Джессап, маниакально ухмыляясь: не настоящий Ронни, а актёр, который, казалось, изображал безумного клоуна, а не пытался правдоподобно сыграть извращённого человека, терроризировавшего и убившего стольких в этих норах. Улрик крутил дешёвый ужастик, снятый здесь, — возможно, потому, что его возбуждали крики, отдававшиеся эхом в проходах старых охотничьих угодий Джессапа.

Реальность и ирреальность становились неразличимы: вымысел и факт складывались друг с другом в галлюцинаторный, калейдоскопический миг.

В углу комнаты, рядом с маленьким холодильником, стояли ящики с бутилированной водой и пивом — их здесь раньше не было. Вот что Улрик спустил по лестнице на ручной тележке: напитки. Пополнение запасов для игровой.

Значит, никакой женщины здесь пока не было, добыча ещё не выбрана.

Прямо напротив, там, откуда вошёл Дэвид, арка вела в другой сегмент лабиринта. Улрик мог вернуться через неё — или через тот вход, которым воспользовался Дэвид.

На экране рыдающая девушка умоляла Джессапа не причинять ей вреда. Его ответ — совсем не такой, какой сказал бы настоящий убийца, — загремел из телевизора, и где-то ещё в катакомбах прозвучал голос Стюарта Улрика: он поднял его до яростного крика и проговаривал вместе с актёром пошлый текст:

— Ты теперь моя игрушка, моя игрушка, и я плохой мальчик, который всегда ломает свои игрушки!

Дэвид не успел отступить, как через арку вошёл поклонник, строивший из себя Ронни Джессапа, — босиком, с голым торсом, будто он здесь дома, новый хозяин смертельного лабиринта. На правом бедре у него висела поясная кобура.

— Ты, — объявил он так, словно Дэвид был его заклятым врагом и в сотый раз явился, чтобы сорвать планы Улрика. Он поднял пульт с подлокотника кресла и выключил телевизор. Швырнул пульт и положил правую руку на рукоять пистолета в кобуре.