Дэвид прижался спиной к запертой калитке и переводил взгляд с одного входа в лабиринт на другой, пытаясь рассеять страх, затуманивший мысли, и думать.

Столкновение впереди неизбежно будет жестоким. Выбраться отсюда можно будет только ценой пролитой крови.

Дэвид не был человеком насилия. Он довёл до бритвенной остроты ножи на поясе, но вместе с тем не наточил и тот хищный инстинкт, который в нём мог существовать.

Крик повторился. Это был не крик Эмили, не крик Мэддисон. В конечном счёте, однако, все такие крики — одно и то же, а его ответственность — одинакова в любом случае.

В ту ночь проливного дождя Эмили столкнулась с Ронни Джессапом. Они боролись. В какой-то момент он забрал её медальон. Она ранила его. Может быть, он ударил её ножом и оставил умирать, а может, это ложь. Её тело так и не нашли. Может быть, Эмили выжила. Может быть, Эмили — это Мэддисон и каким-то чудом не постарела за десять лет.

Дэвид не верил в чудеса — по крайней мере, не для себя. Может, другим они и выпадали, но он чудо не заслужил.

Ответ на эту загадку не был сверхъестественным. Должно существовать логическое объяснение.

Кем бы она ни была — Эмили или Мэддисон, станет ли она его гибелью или его спасением, — он отчаянно хотел быть с ней всё то время, что ему ещё отпущено в этом мире. И почти так же сильно, как желание любить её и быть любимым ею, ему нужно было понять, как она может существовать такой, какова она есть; почему сказала то, что сказала; почему сделала то, что сделала; возможно ли прощение для такого, как он, — и не просто прощение, но, может быть, оправдание, снятие вины и покой.

Но сначала — эта женщина.

Жалобный крик прозвучал снова, громче и надрывнее — но внезапно оборвался, словно его оборвали ударом.

Он должен убить Улрика не только затем, чтобы добыть ключи и выбраться из этого подземелья, но и затем, чтобы спасти ту, кого тот похитил. Это будет шаг на пути к его искуплению.

Дэвид подошёл ко входу в лабиринт, через который вошёл, когда впервые прибыл сюда. Он вытащил из ножен нож. Большой.