Дэвид стоял в дверном проёме. Запертый лабиринт оставался у него за спиной — каждый коридор там упирался в тупик.

— Ты вляпался по-крупному, — сказал Стюарт Улрик, сделав несколько шагов в дальний конец комнаты. — Какого чёрта ты тут делаешь, кроме как вломился без спросу?

Сердце у Дэвида перестало метаться галопом. На него накатила кажущаяся спокойная ясность — на самом деле холодное ожидание, отрезвляющая чёткость инстинкта выживания.

— А что ты тут делаешь вот так… в таком виде?

— Это мой дом, так? Я могу быть тут как захочу, хоть как, мать твою. Я перед тобой не отчитываюсь и ни перед кем. Это ты мне отвечай — и быстро.

— Ты же сказал, что я не могу вернуться, — напомнил Дэвид.

— Тебе это перевести, козёл?

— Мне нужно было ещё кое-что проверить. И вообще, я не хотел платить за привилегию — не по тем расценкам, что ты дерёшь.

— Будто ты бедный, что ли. Такие, как ты, всё имеют, а всё равно трясутся над каждым центом. Позоришься только.

— Значит, заплачу.

— Заплатишь, да? Может, мне твои деньги и не нужны. Как думаешь, что я тут делаю — почему всё так обустроил?

Дэвид посмотрел на кровать, на телевизор.

— Полагаю, ты мне сейчас расскажешь.

— Экскурсии сдохли. А если я это место приукрашу — как риэлторы ставят мебель для показа, — покажу так, будто Ронни всё ещё тут и всё такое, люди будут платить за полный опыт.

— Прямо-таки шоу, — сказал Дэвид.

— У мужика такой актив — нельзя, чтоб простаивал.

— Вот именно. Тогда найми какую-нибудь девчонку — пусть сыграет мёртвую, полуголую, вымажь её бутафорской кровью. Туристы будут доплачивать, чтобы сфоткаться с одной из жертв Ронни.

Ненависть Улрика ощущалась физически. Кожа у Дэвида заколола, будто её обдало смертельной радиацией.

— Ты говоришь так, будто всё это дешёвка, — сказал Улрик, — а это всего лишь история. Может, ты сюда пришёл историю делать дальше.

Дэвид промолчал.

— А ты чего сюда припёрся, с ножами на поясе? Резать кого-то собрался?

Момент приближался. Улрик понимал, что версия про постановку для туристов звучит фальшиво. Наверное, он надеялся под дулом выгнать Дэвида наверх — там убить было бы удобнее, и не пришлось бы тащить труп по ступеням.

— Может, — сказал Улрик, — ты думал потом привести сюда кого-нибудь, повеселиться, порезать её — и оставить мне объясняться с копами.

Дэвид смотрел Улрику в глаза, но отчётливо чувствовал руку на рукояти пистолета в кобуре.

— Ну… как её зовут?

— Чьё имя?

— Той, на кого ты нацелился. Или той, кого ты наметил. Для такого, как ты, скорее всего, это просто девчонка — схватить легко, запугать легко. Со взрослой женщиной ты не справишься.

Лицо Улрика застыло, как лакированная маска; рот — щель, из которой слова выходили будто голосом чревовещателя.

— Не все больные, как ты.

— Ей шестнадцать? Четырнадцать? Десять? Ей вообще восемь лет есть, ты, больной сукин сын?

Голос у Дэвида сорвался на крик; правой рукой он потянулся через тело и выдернул из ножен меньший нож.

Улрик — будущий насильник и несостоявшийся убийца — вспыхнул от ярости: его обвинили в растлении детей. Он выхватил пистолет.

Дэвид метнул нож с уверенностью мастера из циркового номера — хотя никаким мастерством не обладал. Улрик воспринял бросок всерьёз: дёрнулся вправо, едва не потеряв равновесие, словно ждал, что клинок войдёт ему прямо в сердце. Он выстрелил — пуля ушла мимо.

Дэвид крутанулся, пригнулся и выскочил в проём, через который вошёл.

Второй выстрел. Третий. Лабиринт, казалось, содрогнулся от грохота пистолета — будто первобытное чудовище, до сих пор находившееся в оцепенении, теперь поднимается из пещер ещё более глубоких и ещё более странных, чем подземелье Джессапа.