Улрик не мог знать о присутствии Дэвида, но если бы он открыл дверь в комнату мумификации, то обнаружил бы стремянку и чудесным образом открывшийся вход в нижнюю крипту. Тогда он начал бы охоту.

Возможно, Улрик вернулся этим вечером, чтобы продолжить обставлять подвал для своих будущих преступлений. Он мог предпочесть делать это в темноте, а не таскать вещи в печально известный дом днём, на глазах у людей. В таком случае он мог идти тем же путём, что и Дэвид, — к обставленной игровой или к этой камере, чтобы добавить последние штрихи.

Опасаясь, что Улрик появится в любую минуту, Дэвид двинулся вперёд по проходу — к повороту, который вывел бы его из поля зрения того, кто подходит сзади. Он не бежал. Он остро понимал, как важна тишина. На каждом повороте и развилке он останавливался, осторожно высовывал голову из-за угла и осматривал путь впереди.

За последнюю неделю события разворачивались, как лепестки странного, замысловатого оригами — глубоко структурированная, гармошкой сложенная череда загадок, сменявших друг друга в сновидческой последовательности. Теперь его многократно повторявшийся кошмар и явь пересеклись, и надвигалась ещё более густая тьма. Лабиринт ветвился вокруг него так, словно был живым организмом, способным с пугающей скоростью наращивать новые ходы, сводя на нет любые попытки составить карту. Его бросало то в уверенность, что он движется к приёмной, то в страх: он уже заблудился и теперь ходит кругами. Потолок, казалось, нависал всё ниже, стены сдвигались всё ближе, и, проходя мимо одного из небьющихся зеркал, он видел отчаявшегося человека — с совиными глазами и перекошенным лицом.

Внезапная, размеренная серия звуков заставила его замереть: Бух… бух… бух…

Как ритмичные удары молота. Бух… Как шаги великана по деревянному полу, хотя здесь, внизу, не было ни деревянных полов, ни высоты для великанов. Бух… Как размеренное биение сердца какого-то левиафана. Гул отдавался в лабиринте, как торжественный набат. Дэвид не мог понять, откуда он идёт. Казалось, звук приходит сразу отовсюду, бухая по коридорам, — угрожающий пульс.

Бух… бух… бух…

После, наверное, дюжины повторов шум стих, и Дэвид снова пошёл, но с ещё большей осторожностью. Клаустрофобия накинула на него свой плащ, и из тех глубин сознания, где обычно держится на привязи, поднялось первобытное чувство неизвестного. Он ощущал себя так, будто пробирается по восковым ходам улья, где за следующим поворотом — или через один — откроется отвратительная орда. Он бы, пожалуй, и не удивился, если бы, перейдя из одного прохода в другой, наткнулся на четырнадцать ходячих мертвецов, волочащих разматывающиеся саваны, — ищущих, на ком бы сорвать месть, а он, единственный мужчина здесь, в их глазах становился бы законной целью уже одним тем, что он мужчина.

К его облегчению, он добрался до конца лабиринта и вышел через задний вход в приёмную, где никого не было. Посреди помещения стояла ручная тележка; крепёжные ремни свисали. Стюарт Улрик, должно быть, воспользовался ею, чтобы спустить в подвал что-то тяжёлое. Глухие удары, которые Дэвид слышал, — это, вероятно, шины из цельной резины, несущие вес груза и с грохотом перескакивающие со ступени на ступень. Если Улрик откатил груз в одну из комнат и оставил там, значит, он уже вернулся сюда с тележкой.

Где же он тогда?

Поднялся наверх?

Лучше ли подняться туда самому — попытаться ускользнуть от него, выйти из дома? Предупредить полицию, что, похоже, он собирается продолжить дело Ронни Джессапа, брошенное семь лет назад?

Или ждать здесь, пока он вернётся, — и застать его врасплох?

Полиция казалась более разумным выбором.

Подойдя к решётчатой калитке из нержавейки, Дэвид понял, что она закрыта. Когда он спускался, она стояла открытой. Теперь — не только закрыта, но и заперта. Кодового навесного замка уже не было; Улрик поставил врезной ригельный замок.

Дэвид смотрел сквозь решётку вверх, на крутую лестницу. Дверь наверху тоже была закрыта.

Клаустрофобия теперь не просто накинула на него свой плащ, а заключила его. Ему стало труднее дышать, труднее думать. Подкрался новый страх — заживо сгореть. Если вспыхнет пожар, выбраться будет невозможно, и потушить огонь будет нечем.

Он вспомнил, как советовал Улрику уничтожить дом.

Это мерзкое, злобное место. Тебе нужно пролить туда бензин и всё поджечь.

Теперь, оглядываясь назад, казалось, будто он предвидел собственную смерть.

Смартфон остался в машине, примерно в полутора милях отсюда. Да и в этой дыре, вдали от города, сотовой связи, скорее всего, всё равно не было бы.

А если Улрик не вернётся неделю? Ладно, в камерах есть раковины. Вода у него будет. От жажды он не умрёт.

Но если Улрик не вернётся месяц, два месяца? Сколько времени нужно человеку, чтобы умереть с голоду?

По дороге сюда Дэвид задавался вопросом о собственной вменяемости. Этот поворот событий словно подтверждал: как незадачливый персонаж в прозе Эдгара Аллана По, он сорвался с якоря здравого смысла и дрейфует в чужих широтах.

И тут он понял, что Улрик оставил свет включённым. Может быть, наследник Ронни Джессапа скоро вернётся. Может быть, он просто забыл выключить свет. Или, может быть… он всё ещё здесь, внизу.

Где-то в лабиринте раздался приглушённый крик — крик беды, крик ужаса. Женский крик.

Улрик спускал по лестнице на тележке не мебель. К ней ремнями была привязана женщина — возможно, без сознания, после того как её обрызгали хлороформом, приёмом, заимствованным из методички Ронни Джессапа.

Мир вращается, и мир меняется, но одно не меняется… Вечная борьба Добра и Зла.