Дэвид мог лишь предположить, что Стюарт Улрик приехал по какой-то причине — возможно, потому что дом, в конце концов, был оборудован сигнализацией с тихой тревогой.

Не имея времени убрать следы своего вторжения, он вышел в проход, осторожно прикрыл дверь, сунул Tac Light в карман. Повернул направо, прочь от приёмной и лестницы, по которой Улрик мог уже спускаться. Он двинулся глубже в лабиринт.

Воспоминания о планировке подвала были у него смутными. В первый раз его захлестнула брезгливость, и он, в панике, нёсся сквозь закрученные ходы, пытаясь вырваться из удушливой атмосферы и сальной истории этого места. Как писали в прессе, этот лабиринт, как самый жуткий из домов смеха, умно использовал пространство так, что казался если не бесконечным, то по меньшей мере втрое больше, чем был на самом деле.

И раскопки Ронни Джессапа и сами по себе были впечатляющи — куда масштабнее любого карнавального ужастика. Встречались мнимые тупики, которые при внимательном осмотре открывали слева или справа туннель шириной в восемнадцать дюймов: по нему приходилось протискиваться боком, выдерживая суровое испытание клаустрофобического рефлекса. В нишах были устроены ступени, уходившие вверх и дарившие надежду на выход, но изгибавшиеся и упиравшиеся в глухую стену. Во весь рост, небьющиеся зеркала были расставлены так, чтобы загнанная жертва видела себя — голую в своей уязвимости, в своём ужасе, в своей подлинной беспомощности.

Несмотря на кажущуюся туповатость и подлинное безумие, Джессап обладал мрачной гениальностью — это проявлялось в устройстве проходов: словно одну раковину наутилуса вставили поперёк другой, и спирали двух раковин пересекались под непредсказуемыми углами. Любой, кто пытался бежать по этому лабиринту, быстро терял ориентиры — и так и оставался дезориентированным; но вдобавок его накрывал ужасающий синдром: будто он провалился через какую-то межмерную дверь в иную реальность, где ни законы физики, ни сама правда природы уже не такие, как в прежнем мире.

Быстро и бесшумно двигаясь по капризным проходам и опираясь на то немногое, что он помнил с прошлой недели, Дэвид надеялся выйти к приёмной, откуда в лабиринт вели два входа — или два выхода. Чтобы уйти от того, кто вошёл следом за ним, ему нужно было вернуться в начальную комнату другим путём.

Он миновал пустые комнаты, залитые мягким розовым светом. Две из них были из тех пяти, которые Джессап называл своими игровыми: когда-то там стояли кровати и всё прочее, что, по мнению садиста, требовалось, чтобы до конца выразить свою жестокую натуру; двери там всегда отсутствовали, вход был из более чем одного прохода — и комнаты становились частью лабиринта. Ещё две комнаты когда-то были камерами; дверей не было, потому что Стюарт Улрик продал их за большие деньги извращенцам, чьи причины желать такие двери не стоили даже того, чтобы о них думать.

Проходя мимо пятого проёма, бывшей игровой, Дэвид краем глаза заметил что-то, что не уложилось в голове, пока он не сделал ещё пару шагов. Оглушённый, он остановился — и застыл.

Он сказал себе, что увиденное — иллюзия, порождённая страхом и стрессом, мрачная химера писательского воображения. Это могло бы иметь смысл в мире, существующем между страницами истории, призванной пошатнуть у читателя уютную уверенность в благожелательности вселенной, — но для реальности такой поворот был слишком чрезмерным, чтобы быть правдой. К тому же то, что ему почудилось, отсутствовало здесь на предыдущей экскурсии всего шесть дней назад.

Он развернулся. Подошёл к бездверной игровой, которая в прошлую субботу была пуста — без всего того, что когда-то в ней находилось.

Внутри лежал дешёвый ковёр. На нём стояло кожаное кресло. На кроватной раме — пружинный блок и матрас, с изголовьем. Натянутая простыня на матрасе. Подушки. Телевизор, а сверху на нём — DVD-плеер. Небольшой холодильник, из тех, что на кухне ставят под столешницей.

Дэвиду не хотелось верить, для чего предназначена эта композиция. Он долго стоял, цепляясь за отрицание.

В оцепеняющем, гипнотическом ужасе он отвернулся от обставленной комнаты и прошёл по проходу ещё немного, пока не упёрся в дверь — там, где раньше двери не было. Это была одна из пяти камер, где Ронни Джессап держал своих украденных девочек. Улрик продал все эти двери. Все. Дверь была массивной, навешенной снаружи, с блестящей новой стальной накладкой и ручкой. Над ручкой находились цилиндр, сердцевина и скважина ригельного замка.

Как лунатик, не владеющий своими действиями, Дэвид взялся за ручку. Замок не был заперт. Дверь распахнулась внутрь.

Как и в других камерах, сбоку стояли открытый унитаз и раковина. Но если те четыре камеры, где он был в субботу, тогда оставались пустыми — и сейчас оставались пустыми, — то здесь лежал матрас. Никакой кроватной рамы. Никакого пружинного блока. Никакого изголовья. Ни простыней, ни одеяла. Подушка — без наволочки.

Здесь её будут держать в ожидании — возможно, во тьме, — заставляя размышлять о своей судьбе и бояться его возвращения, когда он будет готов к очередному сеансу в игровой.

В комнате для встреч в Фолсоме, глядя Джессапу в глаза, Дэвид чувствовал, будто убийца способен протянуть по какому-то психическому проводу часть своей сущности и заразить ею разум посетителя. Невозможно. Но гораздо легче было поверить в другое: за долгие годы, проведённые здесь, Джессап день за днём пропитывал это место своей жестокостью и порочностью — пока старый дом не стал беременным злом: либо в него самого вселилось демоническое сознание, либо он превратился в магнит, притягивающий к себе других — тех, в ком тоже есть способность стать ещё одним Ронни Ли Джессапом.

Стюарт Улрик услышал зов, песнь сирены этого дома — и ответил на неё.

Казалось, правда о судьбе Эмили уже почти у Дэвида в руках. Уже нет. Он может умереть здесь — там, где она не умерла.