Лабиринт тёмных эротических грёз Ронни Джессапа об абсолютной власти был и лабиринтом кошмаров Дэвида Торна. В этой улитке зловещей тишины узкие извилистые проходы с низкими потолками и стенами, испещрёнными ползучей плесенью, свидетельствовали о семени зла в человеческом сердце — дремлющем в одних и пышно разрастающемся в других. Там, где оно разрасталось, рождалась нарциссическая уверенность в собственном превосходстве и связанная с ней ненасытная жажда власти, из которой произрастает всякая прочая мерзость. Потребность контролировать других и пользоваться ими, запугивать и унижать, вынуждая покоряться — пока в конце концов они не начинали покоряться с самоотрицающей охотой. В извилистых норах разума Джессапа, которые здесь обрели вещественную форму, все боги человеческой истории были мертвы, замурованы в катакомбах и бессильны — и оставался новый бог, Ронни, у которого была одна заповедь: Делай, как я говорю; любовь которого была ненасытной похотью, благодать — ужасом, а обещание — вечной смертью.

Тут и там луч фонаря скользил по обрывку долларовой купюры, которую на первой экскурсии Дэвид разорвал на кусочки и раскладывал, помечая маршрут, — чтобы не тратить время, снова возвращаясь в уже осмотренные места.

В прошлый раз понимание того, что происходило здесь на протяжении двух десятилетий, наполнило его сильной мукой, которая переросла в физический ужас, нравственную панику. Он думал, что тот опыт привил ему иммунитет против страха, который это место способно внушать; но нет. Сжимающая боязнь — ожидание близкого насилия — заставляла его медлить на каждом повороте и развилке, пока он наконец не дошёл до комнаты мумификации.

Он открыл дверь, переступил порог и посветил фонарём. Здесь было чище, чем во всём остальном этом ненавистном аттракционе, почти безупречно. Ни плесени. Ни паутины. Девять белых катафалков, в три ряда вдоль всей задней стены, уложенных, как двухъярусные койки. Скруглённые углы комнаты. Купольный потолок высотой футов в десять.

Он поставил стремянку под белую керамическую плитку с неизменно таращащимся синим глазом. Фонарь положил на полку у ведра.

Сняв рюкзак, он достал из него два фонаря Bell and Howell Tac Lights, включил их, повернул, расширив пучок света как можно сильнее, и поставил вертикально. Свет плеснул на потолок и потёк по стенам. Часть его просачивалась бы через порог в коридор — но не до приёмной и уж точно не до первого этажа.

С фонарём, который оставил на полке у ведра, он подошёл к катафалкам и изучил, как они консольно вынесены от железнодорожных шпал. Даже теперь, когда он знал, что искать, он не видел никаких следов того, о чём говорил Джессап. Либо конструкция была дьявольски хитрой, а работа — безупречной, либо убийца ему солгал.

Проверить можно было лишь одним способом.

Он поднялся на четыре ступеньки короткой лесенки, потянулся вверх и нащупал края круглой керамической плитки. Диск диаметром в четыре дюйма не был установлен заподлицо с потолком: по всему периметру оставалась выемка, куда можно было просунуть пальцы, чтобы ухватиться как следует. Это была ручка, которую нужно было вращать.

Сначала провернуть её не удавалось, и он испугался: за семь лет, прошедших с ареста Джессапа, механизм мог проржаветь и заклинить. Но он напрягся сильнее — и ручка вдруг сдвинулась, сперва нехотя, а затем всё легче.

В потолке поднялся шум: шестерни крутились, кулачки поворачивались, тяги скользили — что-то в этом роде. Джессап не объяснял, как это устроено, а у Дэвида не хватало знаний, чтобы представить, каким образом вообще может работать такой механизм.

Чем дольше он крутил керамическую ручку, с синим глазом, не моргающим у него под ладонью, тем легче шло дело — и тем быстрее он мог вращать её. Шумы в потолке перемещались через комнату.

Скрежет заставил его обернуться к катафалкам. Три средних уходили назад вместе с секцией стены, от которой были консольно вынесены. Вся масса конструкции сдвинулась вглубь — в доныне тайное пространство.

Когда керамическая ручка дошла до упора и дальше уже не поворачивалась, Дэвид спустился с лесенки и подошёл к проёму, который открыли отъехавшие катафалки. Деревянная лестница, футов в пять шириной, вела в нижнюю камеру.

В памяти поднялся голос Джессапа: Её найдут в той тайной комнате. Твой покой близок, Дэйв.

Покоя не будет. Теперь он это понял, глядя, как ступени теряются во тьме. Могут быть ответы, какая-то степень разрешения — но покоя не будет. Смирение, окончательное принятие — но не покой. Может быть, путь вперёд; жизнь, которую можно будет жить, с меньшей мукой, даже с хорошими днями, — но всегда с этим подспудным ощущением вины и печалью не проходящей утраты.

Твой покой близок, Дэйв. Тебе больше не надо рвать себя на части.

Дрожащий, Дэвид стоял как прикованный и не мог сделать шаг. Чёткий белый луч фонаря плясал по площадке и верхней ступени, а на краю света тьма подрагивала. Это были не столько судороги страха, сколько судороги горя — сырого горя, которое, как ему казалось, осталось далеко позади, разбавленное течением времени, — но сейчас оно накатывало вновь, во всей своей силе, сокрушительное, такое же, каким было, когда Эмили пропала и он впервые признал: она потеряна для него навсегда.

Зрение затуманилось.

Лицо стало горячим и мокрым.

Он почувствовал вкус соли.

Он отвернулся от лестницы и вернулся в середину комнаты, стоя и глядя вверх на синий глаз. Не произнося ни слова вслух, он признался в своей вине и своих провалах — как уже часто делал прежде, — раскрыл глубину своей печали, умолял также о том, что его любовь к ней не умерла, и просил у неё прощения.

От одной лишь мании — к безумию. Придя сюда, он наверняка перешёл ту черту здравого смысла, по которой шёл, боясь потерять равновесие.

Но раз уж он здесь, он не мог уйти, пока не исследует камеру внизу. Этот ужас он заслужил — этот и больше, — и он всё ещё был достаточно мужчиной, чтобы не бежать от последствий собственного обмана.

Он положил фонарь, взял один из более мощных Tac Lights, достал из рюкзака отвёртку и снова подошёл к верхней ступени тайной лестницы.

Он опустился на колени на площадке, рассмотрел первую ступень и увидел, что она держится на четырёх шурупах — как описывал Ронни Джессап. Дэвид выкрутил шурупы и отложил их. Поднял свободную проступь, открыв пустоту.

В нише лежали два килограммовых брикета пластичной взрывчатки. Второй был подключён к первому, а первый — к стандартной электрической розетке с двумя параллельными щелевыми контактами (фаза и ноль), разделёнными меньшим заземляющим гнездом.

По словам Джессапа, зелёный провод заземления и белый нулевой провод были под напряжением, но прерыватель не позволял чёрному горячему проводу питать розетку. Первые две проступи были сделаны с достаточной податливостью, чтобы при наступании на них срабатывал прерыватель, розетка получала питание — и пластичная взрывчатка детонировала.

Если безумный Ронни не мог иметь свой тайный запас из четырнадцати хорошеньких девочек, он был полон решимости не дать никому другому разбудить их — и получать от них удовольствие. Два брикета, состоявшие из нитроцеллюлозы и нитроглицерина, не только разнесли бы любого незваного гостя, но и уничтожили бы весь дом и норы под ним.

Дэвид вынул провода из первого килограммового заряда, затем выдернул вилку из розетки. Он отнёс оба брикета в комнату мумификации и положил их на пол рядом с рюкзаком.

Пластичная взрывчатка за семь лет могла испортиться, могла даже стать нестабильной. Но Ронни Джессап был уверен, что она всё равно справится со своей задачей.

Дэвид вернулся к тайной лестнице, опустился на колени на площадке и положил деревянную проступь на место, закрепив её четырьмя шурупами. Это было не нужно. Он мог бы просто переступить через открытый первый шаг. Возвращать всё на место было лишь предлогом — чтобы потянуть время перед тем, как спускаться вниз, к мёртвым девушкам, и проводить инвентаризацию.

Ты разорванный человек, Дэйв. Тебя всего разорвало, тебе больно, и мне горько на это смотреть. У нас с тобой были проблемы с самоконтролем, это точно, лучше признаться. Никаких оправданий. Так и есть.

Следуя за лучом Tac Light, Дэвид спустился в нижнюю крипту.