Воздух здесь был не сырой, как он ожидал, а сухой, как в духовке, — и всё же холоднее, чем в комнате наверху. Вместо ожидаемого смрада разложения ноздри жгло едкое химическое амбре, хотя под ним таился густой, более органический запах, который мог бы показаться оскорбительным, если бы его не маскировали.

Вооружённый экскаватором-погрузчиком и другой строительной техникой, Ронни Джессап почти без отдыха работал в течение двух лет между смертью матери и похищением своей первой жертвы, достраивая к уже существовавшему подвалу семь верхних комнат и эту, нижнюю. У меня была мечта, — как-то сказал он Дэвиду, — и человек способен, чёрт возьми, почти на что угодно, если его мечта велика и он хочет её достаточно сильно. Эта камера была меньше той, что наверху, — примерно четырнадцать футов по стороне; потолок и стены из гипсокартона без единого шва были расписаны белыми и бледно-голубыми геометрическими узорами, похожими на рисунки в каком-то странном двухцветном калейдоскопе. Керамическая плитка пола лежала на бетонном основании не ровными квадратами, а тысячами крошечных фрагментов самых разных размеров и форм, складывая бело-голубые узоры; Дэвиду вспомнились фотографии вудуистских веве, нарисованных мукой, меловым порошком и голубой кукурузной крупой, и он задумался, не была ли это часть той магии, о которой Джессап грезил.

На каждой стене было по шесть катафалков — два восходящих ряда по три в каждом, всего восемнадцать, из них четырнадцать заняты. Останки были туго обмотаны бинтами — огромные коконы, в которых мёртвые женщины, сохранённые одержимым безумцем, ждали перерождения, хотя им никогда не вылупиться, как бабочкам, облачённым в ещё большую красоту.

Многослойные хлопчатобумажные повязки казались незапятнанными, словно то, что скрыто внутри, уцелело нетронутым. Но чему бы ни научился Джессап в искусстве мумификации, смерть нельзя отменить ни химикатами, ни мазями, ни кремами, ни эликсирами — не больше, чем электрическим разрядом.

Сумасшедший, злобный ублюдок сделал это — но без всякого осмысленного результата. Мягкоголосый, медоокий бог этого мрачного подземного царства не мог воскресить красоту — так же, как не мог её создать.

И всё же, когда луч Tac Light скользил по телам на катафалках, Дэвид вздрагивал, замечая какое-то движение в тенях, оставленных светом. Не раз он дёргался и резко уводил луч назад — к трупу, который миг назад высветил, — но каждый раз угроза оказывалась призраком, порождённым его воображением.

С явной тщательностью и выверенными росчерками на кромке каждого катафалка было выведено имя. Пока что, однако, Дэвид был слишком переполнен чувствами, чтобы подойти ближе и прочитать.

В центре комнаты стоял квадратный стол — четыре фута на четыре, — а на нём лежала коллекция личных вещей, очевидно принадлежавших этим четырнадцати жертвам, разложенных так, словно погибшие принесли свои маленькие сокровища в дар жестокому божеству этой области. Возможно, Джессап собирался украсить женщин после воскрешения так же, как они были украшены в своей первой жизни. Казалось, пыль в это царство не проникает: кольца, браслеты, ожерелья и броши всё ещё сверкали. Наручные часы, заколки для волос, золотые цепочки, щёлкающие бусы, шарфы.

И золотой медальон в форме сердца, инкрустированный редким красным бриллиантом.

При виде его у Дэвида перехватило дыхание. Хотя он и смирился с тем, что обнаружит здесь, ему показалось, будто сердце пронзили шипом — неизмеримо большим, чем тот крошечный, который наверняка хранился внутри этого медальона.

Руки у него дрожали так сильно, что он едва не выронил медальон, и он бесконечно долго возился с застёжкой. Наконец раскрыв его, он увидел: шип закреплён внутри — точно так же, как в тот день, когда он подарил эту вещицу Эмили много лет назад, ещё до того, как обнаружил, что в его собственном сердце уже притаилась крапива обмана.

Он сунул сверкающий медальон в карман джинсов, повёл светом по катафалкам и пробормотал: «О боже, о боже», — потому что предстоящая ему работа едва не ставила его на колени.