Дэвид лежал, распластавшись на земле, разглядывая дом в бинокль, который достал из рюкзака. Никого у окон. Никакого движения — только ветер и всё, что он шевелил.

За горами Санта-Инез на западе, за завесой облаков, скрытое солнце клонилось к закату. Серый свод опускался ниже и гнался на юг, пока на северо-западе буря собирала силы.

В сгущающихся сумерках Дэвид понёс стремянку через луг, отвоёванный природой у руин старых виноградных рядов. Он устроился за густой массой горного пиериса, ярдах в двадцати от дома, и ждал там, пока ночь не установилась окончательно.

Когда минут через пятнадцать в доме так и не вспыхнул свет — а он и не ждал этого, — он отнёс стремянку на заднее крыльцо и поставил у двери.

Ему не хотелось выбивать окно и оставлять следы своего визита. Да и, возможно, в этом не было нужды. Он обошёл дом с западной стороны. В прошлую субботу, когда Улрик впустил его, Дэвид стоял в гостиной, прислушиваясь к месту, и заметил давно запущенное, плохо подогнанное окно. Годы дождей, просачивавшихся под нижнюю створку, сгноили подоконник и повредили пол под ним. Вряд ли такое перекошенное окно вообще могло запираться.

Так и было. Сопрягающиеся планки верхней и нижней створок так разошлись, что поворотная защёлка не могла войти в зацепление.

Ничего ценного для воров здесь не осталось, и у Улрика не было причин ставить систему безопасности. И всё же, поднимая нижнюю створку, Дэвид приготовился услышать сирену — но никакой тревоги не последовало. Он влез в гостиную, и ветер раздувал вокруг него сгнившие портьеры; потом он как мог опустил створку обратно.

Он стоял и слушал пустые комнаты. Ночь была безлунной, звёзды лежали под толстым слоем облачной ваты, так что окна едва угадывались — их обводило смутное призрачное свечение, похожее на едва заметный отсвет, который иногда ещё некоторое время держится на экране после выключенного телевизора. Казалось, здесь темнота скапливается гуще, чем где-либо ещё, — дистиллированная чернота, — но это было ложное ощущение, порождённое тем, что он знал о зловещей истории дома.

Из бокового кармана рюкзака он достал один из трёх фонарей. Прикрыв часть линзы двумя пальцами, он включил его. Комната проявилась в своей запомнившейся унылости, и он направился на кухню. Он занёс стремянку с крыльца и запер заднюю дверь.

Дверь в подвал, толщиной в два дюйма, стояла приоткрытой — так же, как и тогда, когда он был на экскурсии, за которую заплатил Улрику. Два ригельных замка были слепыми: заперев их, со стороны подвала открыть было нельзя.

Он хотел обыскать первый этаж и верхние комнаты, прежде чем спускаться в нижний мир, — чтобы убедиться, что у него за спиной никто не притаился. Но если бы кто-то сидел в засаде в доме, он должен был бы отреагировать на шум, который Дэвид устроил. Да и вообще, обыск занял бы слишком много времени и ещё сильнее истёр бы нервы, и без того натянутые до предела; чем скорее он выберется отсюда, тем лучше.

Ему не хотелось тянуть за собой дверь в подвал и закрывать её. Пусть и кажется невозможным, чтобы один из ригелей случайно вошёл хотя бы на долю дюйма в ответную планку на дверной коробке и тем самым запер его внутри, — но, с другой стороны, в последнее время невозможные вещи случались подозрительно часто.

Хотя снизу в кухню поднималось бы лишь бледное свечение и хотя Стюарт Улрик вряд ли проедет мимо в самый неподходящий момент и заметит слабый свет в доме, Дэвид не собирался включать в подвале электричество. Он будет полагаться на фонари.

Он ступил на лестничную площадку и замер.

Может быть, он найдёт тело Эмили, замотанное по-египетски, среди четырнадцати похищенных девушек — и тогда уже без всяких сомнений узнает, что она давно мертва. Но это не объяснит Мэддисон.

А может быть, останков Эмили здесь не окажется. В таком случае не прояснится вообще ничего.

В любом случае загадки останутся.

Но что ему оставалось, кроме как спуститься и увидеть всё своими глазами? Ничего. Этот лабиринт вывел его к повороту, где — впервые — не было других дорог.

Он пошёл вниз по лестнице, неся сложенную стремянку. Стальная решётчатая калитка внизу стояла открытой, как и прежде. Он вошёл в то, что Ронни Джессап называл «приёмной».

Он убрал пальцы с линзы, давая больше света, хотя и не настолько, чтобы согреть остывшую кровь.