Несколько часов Дэвид не выходил из номера мотеля: сначала электрической точилкой довёл лезвия ножей до бритвенной остроты. Сидя за столом, кожаными ножницами он вырезал из сумки выкройки ножен, пробойником сделал люверсы, сложил заготовки так, чтобы получились карманы под лезвия, и прошил края шнурками.

Используя детали из магазина электроники и часы, он собрал детонатор: пусковой механизм позволял либо включить минутный таймер обратного отсчёта, либо обеспечить мгновенный подрыв. Никогда ещё книжные исследования не служили ему так хорошо.

Время от времени он бросал взгляд на зеркальные раздвижные дверцы шкафа и вспоминал момент из сна, когда он будто бы на миг приоткрыл глаза и увидел своё отражение — лежащего в постели. Патрик Корли сидит у кровати. В том самом стуле у стола, на котором сейчас сидит Дэвид. Что-то у него в руке. Что-то, что, будучи прижатым ко лбу Дэвида, посылает по черепу ледяные волны и снова швыряет его в сон — туда, где тот разворачивается от лица Эмили.

Каждый раз, поднимая глаза от работы к зеркалу, он наполовину ожидал увидеть себя в постели, а Корли — рядом. Последние несколько дней ощущались как затяжной сон: то беспечная фантазия, то кошмар; причина и следствие заменены дикой случайностью; каждый час искривлён сюрреалистичными эффектами и неожиданными сопоставлениями; мёртвые снова живы, живые заблудились в лабиринте смыслов.

В два часа, после позднего обеда, который должен был стать и ужином, он положил набитый рюкзак в Terrain Denali — там же оставалась стремянка, которую он привёз накануне вечером. Предполагая, что к машине могли прикрепить маячок, он доехал до церковной парковки в шести кварталах от дома Роузуотеров и бросил машину там. Надев рюкзак и неся стремянку и сумку-тоут, он пошёл к месту, указанному Эстеллой, окольным путём, настороженно высматривая наблюдателя. Ничего подозрительного он не заметил.

Ford Explorer Sport стоял в её проезде — там, где Эстелла обещала его оставить. Дэвид открыл заднюю дверь и убрал и стремянку, и рюкзак в багажное отделение. Устроившись за рулём, он обнаружил ключ в подстаканнике.

В 2:40 он поехал вглубь материка по трассе штата 154, в долину Санта-Инес. Мимо озера Качума. Мимо городка Санта-Инес. Затем он свернул на северо-восток — на пустынное двухполосное шоссе, изъеденное трещинами, — в нижние предгорья гор Сан-Рафаэль.

В 3:55, когда он проезжал мимо, выветрившийся старый дом с окнами, замутнёнными грязью, глядел вниз на дорогу, словно зная, кто проезжает, и терпеливо ожидая вечернего гостя. На коньке крыши сидели семь огромных ворон — торжественно и неподвижно, как судьи в чёрных мантиях, взирающие на всё внизу и за пределами дома с презрением.

Дэвид проехал ещё две мили, высматривая подходящий съезд, и нашёл справа грубую грунтовку, которая вилась между двумя холмами и уходила вниз, скрываясь из виду с окружной дороги. Она шла между рядами лоз — одни были мертвы, другие одичали и давали лишь горький плод — и заканчивалась у наполовину обрушившегося сарая, где когда-то, возможно, держали оборудование виноградаря. Судя по всему, сюда давно никто не заглядывал.

Стюарт Улрик жил в Санта-Инес, примерно в десяти милях от печально известного дома. Теперь, когда общественный интерес к Ронни Ли и его преступлениям угас на фоне бесчисленных других наэлектризованных мерзостей, порождённых культурой самолюбования и жаждой острых ощущений, едва ли хоть кто-то из любителей жути будет ошиваться вокруг участка. У Улрика было меньше причин пристально следить за этим местом. И всё же, если бы он случайно проезжал мимо и увидел незнакомую машину у дома или вдоль дороги поблизости, он бы принялся выслеживать неплатящих нарушителей.

Стоя рядом с Ford Explorer, Дэвид продел руки в лямки небольшого рюкзака с необходимым снаряжением и затянул ремень на груди. Ножны с большим поварским ножом он привязал к ремню и дополнительно закрепил шнурком, завязав его вокруг правого бедра. Меньший нож висел на ремне слева и свободно болтался в ножнах. Дэвид достал из салона складную четырёхступенчатую стремянку.

Когда он вернётся, скрытность уже не понадобится. Не нужно будет идти полями. Жуткая работа будет сделана. Он сможет идти по окружной дороге и, светя фонариком, добраться по грунтовке.

Косматое небо ослепило солнце. Некогда ровные, выстроенные поля заброшенного виноградника были и коричнево-серыми, и зелёными. Деревянистые лозы расползались, как размотанные катушки спиральной колючей проволоки. Топорщился голубой овёс. Ранняя горчица цвела жёлтым.

Склоны предгорий поначалу словно перекатывались у него под ногами — так, что он несколько раз качнулся и споткнулся, а стремянка стукалась о бок.

Но дело было не в земле и не в чувстве равновесия. Виновато было его состояние. Его мучили сомнения, и он спрашивал себя, не ошибся ли в оценке того, насколько далеко недавние события загнали его в область ненормального.

Он остановился, встревоженный учащённым дыханием и стуком крови в висках. В ушах гудел страшный звон, и сердце нелепо разгонялось — при том, что до цели было ещё далеко и пока ещё ничто не стояло на кону. Он попытался успокоиться.

Он был готов признать, что в последнее время крепко попал в хватку мании — той самой, которую когда-то изучал для романа и которую понимал как неестественную фиксацию на какой-то эмоции или ситуации, сопровождаемую меланхолией. Вина перед Эмили, не проходящая скорбь, внезапная надежда, которую принесла Мэддисон, глубокая тайна смерти, невозможность воскрешения — всё это вместе выбило его из душевного равновесия. Да, хорошо, мания. Мания приходит и уходит, как ураганный ветер; редко она калечит человека на всю жизнь. Но, прислушиваясь, как дыхание становится всё более быстрым и рваным, как сердце колотится о рёбра, он подумал и о безумии, и о помешательстве — и о разнице между ними. Безумие — это то, что безрассудно до последней степени; помешательство — то, что отчаянно до последней степени; и если человек сдаётся одному или другому, выхода может уже не быть.

Если его уносит от берега здравого смысла приливом помешательства, то есть одна вещь, которой можно пришвартоваться и остановить дрейф. Мэддисон. Кто бы она ни была, каково бы ни было объяснение её существования, он любил её так, как любил только одну женщину прежде, — и она в серьёзной беде. Он не смел подвести её так, как подвёл Эмили.

С северо-запада пришёл ветер, и застывший мир вокруг ожил: задрожала трава, хлёстнули лозы, несколько кормящихся птиц сорвались с земли и полетели к дальним деревьям на ночлег. Ветер был прохладным. Дэвид повернулся к нему лицом, делая медленные, глубокие вдохи, заставляя себя перебороть этот страх помешательства.

В Фолсоме, глядя Ронни Джессапу в глаза, Дэвид чувствовал, будто пристальный взгляд убийцы — это психический провод, по которому в него передаётся чужая сущность. Вероятно, шквал эмоций той встречи встряхнул его сильнее, чем он понимал, и довёл до этой минуты парализующего сомнения.

Мэддисон нуждалась в нём. В настоящем узле любви сомнению не было места, и ни подозрение, ни страх не могли его развязать. Он был лучше, чем десять лет назад. Он знал, что такое обязательство, и какова цена, когда его не держат.

Он успокоил сердце, дыхание. Вернул равновесие.

Он двинулся дальше по волнистой земле. В последнюю четверть часа света он поднялся на вершину холма и посмотрел вниз — на дом убийств.